ЧАСТЬ 4

…Чтобы все решили, что воровала я.

Николай договорил это в десять минут одиннадцатого, когда последние гости ещё толпились в гардеробе, а за окнами дождь превращал двор отеля в чёрное зеркало.

Я смотрела на экран его телефона.

Сумма была такой большой, что у меня пересохло во рту.

— Он перевёл деньги на мой счёт, чтобы обвинить меня?

— И оставил поддельное распоряжение, будто ты сама забрала средства из фонда, — ответил Николай.

Следователь Роман Беляев нахмурился.

— Если банк уже отправил уведомление, завтра утром об этом узнает прокуратура.

— Но у вас есть запись, — сказала я.

— Запись доказывает его намерения. Перевод создаёт отдельную проблему.

Хлоя подошла к нам, всё ещё сжимая окровавленную ладонь, порезанную бокалом.

— Что теперь будет?

Николай посмотрел на неё прямо.

— Теперь каждый отвечает за то, что подписал.

Жених Хлои, Марк, попятился.

— Я не подпишу никакие новые бумаги.

— Уже поздно, — сказал Беляев.

— Я не знал!

— Тогда расскажете это следователю.

Марк достал телефон, но экран тут же погас. Батарея закончилась. Он ударил ладонью по стойке, будто ещё мог вернуть себе прежнюю жизнь одним жестом.

Не мог.

Николай отвёл меня в маленькую комнату для переговоров рядом с залом.

На столе лежала вода, чистое полотенце и серебряная застёжка-ласточка, которую я сняла с платья, чтобы она не врезалась в шею.

— Ты можешь уехать, — сказал Николай. — Я останусь и оформлю заявления.

— Нет.

— Джесси, ты только что пережила нападение, публичное унижение и попытку повесить на тебя чужое преступление.

— Поэтому я останусь.

Он сел напротив.

— Ты не обязана всё время быть сильной.

— Я не сильная, Николай. Я просто устала быть удобной.

В полночь нас вызвали в служебный кабинет отеля. Артура привезли туда под охраной, чтобы он подтвердил подписи на документах. Он сидел под яркой лампой, без пиджака, с растрёпанными волосами.

На столе стоял диктофон.

Роман нажал кнопку.

Из маленького динамика снова раздался голос отца:

— Пусть Джесси думает, что мы просто ждём. Когда она сорвётся, врач подпишет всё.

Артур слушал молча.

Когда запись закончилась, он поднял глаза.

— Это вырвано из контекста.

Роман включил следующую часть.

— Хлоя получит долю, свадьбу и дом. Джесси достаточно оставить комнату и небольшое содержание.

Отец смотрел на диктофон так, словно тот предал его.

— Я говорил это не так.

— Именно так, — сказала я.

— Ты не понимаешь, сколько я сделал для этой семьи.

— Теперь понимаю.

— Я кормил тебя, платил за твоё обучение, дал тебе работу.

— А потом решил, что за это можешь владеть моей жизнью.

Он замолчал.

Впервые я услышала его без привычного громкого голоса, без насмешки, без зрителей. Он казался старше на двадцать лет.

Роман убрал диктофон.

— Артур, вы слышали собственные слова. Их произнесли вы. Не ваша дочь, не её муж, не следствие.

Отец отвернулся.

— Джесси, скажи им, что это недоразумение.

Я посмотрела на него.

— Нет.

Это было всё, что я могла ему дать.

Не крик.

Не проклятие.

Правду.

На рассвете я вернулась в родительский дом за вещами. Дом стоял на холме, окна были тёмными, а в гостиной всё ещё висела фотография Хлои в свадебном платье, сделанная за час до скандала.

Моё место в доме оказалось пустым.

Из комнаты вынесли книги, коробку с детскими рисунками и старый чемодан. На стене остался светлый прямоугольник, где раньше висела моя фотография.

Я открыла шкаф и увидела только одну вещь — мокрое платье, брошенное в пластиковый пакет после фонтана.

На его подоле засохли лепестки роз.

Я не стала его выбрасывать.

Сложила платье, убрала в чемодан и закрыла замок.

Хлоя нашла меня у лестницы.

Она была без украшений, без макияжа и без той улыбки, которую носила перед гостями.

— Я не знала, — сказала она.

— Верю.

— Но я смеялась.

Я посмотрела на её перевязанную ладонь.

— Ты смеялась вместе с ними.

— Я думала, что если буду на твоей стороне, папа отвернётся от меня.

— Он всё равно отвернулся бы. Просто позже.

Хлоя заплакала.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет. Но я больше не буду спасать тебя от последствий твоего выбора.

Она кивнула, и впервые между нами не осталось ни одной красивой лжи.

Через шесть недель суд временно заморозил счета Артура. Его адвокат позвонил мне во вторник утром, когда я собирала ребёнку завтрак в новой квартире.

Да, у нас с Николаем был сын.

Тимофей родился за два года до свадьбы Хлои. Мы не скрывали его от друзей, только от моей семьи. Я не хотела, чтобы отец однажды назвал моего ребёнка инструментом для получения денег.

— Мисс Стерлинг, ваш отец готов на соглашение, — сказал адвокат.

— Какое?

— Он признаёт финансовые нарушения, если вы откажетесь от публичных показаний о попытке признать вас недееспособной.

Я посмотрела на Тимофея. Он сидел на полу и рисовал фломастером дом с огромным жёлтым окном.

— Нет.

— Подумайте. Вам вернутся деньги, акции и фамильный дом.

— Дом мне не нужен.

— Вы понимаете, что процесс будет тяжёлым?

— Да.

— Вы всё равно отказываетесь?

— Я не отказываюсь от правды.

Я положила трубку.

Тимофей поднял голову.

— Мама, а почему у нашего дома два солнца?

— Потому что одного иногда недостаточно.

— А папа где?

— На работе.

— Он скоро придёт?

— Скоро.

Николай действительно пришёл через час. Он принёс хлеб, мандарины и маленькую деревянную машинку. Тимофей бросился ему навстречу, а я стояла у окна и смотрела, как первый снег ложится на подоконник.

Мы переехали в другой город, ближе к реке. Я начала работать консультантом в центре помощи женщинам, которые пытались вернуть контроль над своими счетами и документами. В первый день я долго не могла открыть дверь кабинета.

На столе лежала новая папка.

Без металлической печати.

На ней было написано моё имя.

Я не прятала его.

Каждое утро Тимофей рисовал мне что-нибудь перед садиком. Корабли. Деревья. Людей с большими руками, которые держатся друг за друга.

Однажды он нарисовал фонтан.

— Это ты, — сказал он.

— Почему я в воде?

— Ты выпрыгиваешь.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Артура признали виновным в мошенничестве и подделке документов. Марк заключил соглашение со следствием и вернул часть денег. Хлоя отменила свадьбу, продала украшения и сама пришла в центр, где я работала.

Мы не стали прежними сёстрами.

Но научились разговаривать без зрителей.

В день, когда суд окончательно вернул мне мои акции, Хлоя принесла мне коробку.

Внутри лежала фотография из ратуши.

— Папа держал её в сейфе, — сказала она. — Не знаю зачем.

Я перевернула снимок.

На обороте его почерком было написано: «Она всё равно вернётся».

Я порвала лист пополам.

Фотографию оставила.

Через четыре месяца пришло последнее сообщение от отца.

«Я болен. Приезжай. Мы должны поговорить как семья».

Я перечитала его трижды.