ЧАСТЬ 4

За дверью раздался короткий стук.

Варга поднялся и открыл.

На пороге стояла женщина в форме и мужчина с тёмной папкой. Рядом с ними был Золи. Его руки были застёгнуты за спиной.

Дора издала звук, похожий на всхлип.

— Ты сказал, что уехал.

Золи усмехнулся.

— Я пытался.

Женщина показала удостоверение.

— Дора Надь, вы должны проехать с нами для дачи объяснений. Госпожа Илдико, ваш дом пока под защитой: банк получил запрет на любые операции.

Я смотрела на дочь и не чувствовала торжества.

Только усталость.

— Мама, — прошептала Дора. — Скажи им, что я не хотела.

— Я скажу только правду.

— Ты же понимаешь, что я твоя дочь?

— Именно поэтому я слишком долго молчала.

Золи резко повернул голову.

— Не слушай её! Она сама всё придумала. Это Дора заставила меня.

— Ты говорил, что мать уже согласилась, — напомнил Габор.

Золи замолчал.

Потом Дора услышала запись целиком. Не отрывок, не пересказ, не чужое обвинение.

Её собственный голос звучал из телефона Варги.

«Мама думает, что я вернусь к Габору. Она сама отдаст деньги, лишь бы я не страдала».

Дора сидела напротив и слушала себя.

«Ей можно оставить машину и немного денег».

Она закрыла глаза.

— Выключите это, — попросила она.

— Это твои слова, — сказал Габор.

— Я была не в себе.

— Но ты всё равно их сказала, — ответила я.

Вот тогда она поняла. Не когда увидела сотрудников. Не когда Золи начал обвинять её. А когда услышала собственный голос со стороны и не смогла спрятаться за слезами.

Её адвокат приехал через час.

Мы встретились в маленькой комнате ожидания. На стене висела выцветшая фотография здания суда, а под ней гудел старый обогреватель.

— Вы должны подписать заявление, что не будете давать показания против дочери, — сказал адвокат.

— Нет.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Это может смягчить последствия.

— Я не хочу ей худшего. Но я больше не буду спасать её от правды.

Дора резко подняла голову.

— Ты разрушишь мою жизнь.

— Нет. Я перестала разрушать свою, чтобы поддерживать твою ложь.

Адвокат собрал бумаги.

— В таком случае я не могу продолжать представлять вас обеих. У вас конфликт интересов.

Он ушёл.

Через несколько минут мне позвонили из банка. Заявление на кредит отменили, залог дома сняли. Деньги, которые Дора успела перевести Золи, нашли на промежуточном счёте. Следователь сообщил, что главным доказательством стала аудиозапись и документы из нотариальной конторы.

Я слушала его стоя у окна.

На стекле отражалось моё лицо — измученное, старше обычного, но впервые спокойное.

Потом я вернулась домой.

Комната Доры выглядела так, будто из неё вынесли не вещи, а целую жизнь. На полке осталась фотография, где она в девять лет держит мороженое и смеётся, щурясь от солнца. Я сняла её, но не выбросила.

На крючке у двери висел пустой ремешок от спортивной сумки.

А маленького трамвая с облупившимся колокольчиком не было.

Я нашла его через три дня в кармане старого халата. Наверное, Дора сняла брелок с сумки, когда уходила. Я положила его в кухонный ящик и долго не могла решить, что он теперь для меня значит.

Дора получила условный срок и обязалась вернуть деньги. Золи осудили за мошенничество и подделку документов. Габор забрал заявление о преследовании, но развод всё равно оформил.

Он пришёл ко мне в ноябре, спустя месяц.

Мы сидели на кухне, где всё началось.

— Я должен был раньше рассказать тебе, — сказал он.

— Я бы не услышала.

— Почему?

— Потому что мне было проще считать тебя виноватым. Тогда я могла быть хорошей матерью.

Он опустил глаза.

— Ты была хорошей матерью. Просто Дора этим воспользовалась.

Я покачала головой.

— Нет. Я сама позволила ей думать, что любовь означает отсутствие границ.

Габор положил на стол новый замок для входной двери.

— Поставь его.

— Поставлю.

Это был маленький шаг. Но я впервые не попросила разрешения ни у кого.

Прошло четыре месяца.

Я устроилась в библиотеку возле площади. По утрам раскладывала книги, протирала пыль с подоконников и записывала в тетрадь заказы читателей. Работа была спокойной, и никто не требовал от меня немедленно решить чужую жизнь.

Я починила котёл.

Купила новые занавески.

Снова начала ходить пешком до рынка, даже когда моросил дождь.

По воскресеньям ко мне приходил сын Габора от первого брака, маленький Мартон. Он не был виноват ни в чём и почему-то всё ещё называл меня бабушкой, хотя мы не были родственниками.

Однажды он принёс рисунок.

На нём был дом с жёлтыми окнами, красный трамвай и женщина, стоящая у двери.

— Это ты? — спросила я.

— Да. Ты больше никого не боишься.

Я улыбнулась.

— Почему ты так решил?

— Потому что дверь открыта, но ты сама выбираешь, кого впустить.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В тот вечер пришло сообщение от Доры.

«Мама, я всё поняла. Дай мне шанс. Я могу вернуться хотя бы на время. Я буду другой».

Я прочитала его дважды.

Раньше я бы сразу набрала её номер. Спросила бы, где она, голодна ли, не холодно ли ей, есть ли у неё деньги.