ЧАСТЬ 4 — На ужине в честь годовщины я ответила на пощёчину золовки, но мой муж внезапно перестал смотреть мне в глаза

ЧАСТЬ 4

Полиция приехала через двадцать минут.

Я стояла в гостиной родителей, пока за окном мигали красные огни. Беатрис сидела на диване, прижимая к груди плюшевого зайца. Каллахан спрятал лицо в мамином кардигане.

Грэнтэм позвонил первым.

— Отмени это заявление, — потребовал он. — Немедленно.

— Ты сам вызвал полицию.

— Я хотел, чтобы ты испугалась.

Я посмотрела на Барнаби. Он стоял у окна и записывал каждое слово.

— Ты добился обратного.

— Жозелин, я могу всё исправить.

— Нет. Ты можешь только перестать ухудшать.

Он замолчал.

Потом трубку взяла его мать.

— Ты разрушаешь семью из-за одного несчастного ужина.

— Нет, Финанелла. Я ухожу из семьи, которая называла унижение ужином.

— У тебя не хватит денег против нас.

Барнаби спокойно произнёс:

— У неё хватит документов.

Мать Грэнтэма отключилась.

Через час сотрудники полиции поговорили со мной, с моей матерью и с детьми. Беатрис рассказала, что папа просил её сказать, будто я увезла их без разрешения.

Каллахан добавил:

— Папа сказал, что мама плохая, потому что забрала наши вещи.

Я закрыла глаза.

Боль оказалась острее пощёчины.

Не потому, что дети поверили ему. А потому, что он попытался использовать их страх против меня.

На следующий день Грэнтэм приехал к офису Барнаби вместе с адвокатом. Его адвокат выглядел уставшим ещё до начала разговора.

— Мой клиент готов к мировому соглашению, — сказал он.

— На каких условиях? — спросил Барнаби.

— Дом остаётся за Грэнтэмом. Жозелин забирает личные вещи и получает небольшую компенсацию.

Барнаби даже не открыл папку.

— Нет.

Грэнтэм подался вперёд.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Если начнётся аудит, пострадают все.

— Пострадают те, кто совершал переводы.

— Вилламина вернёт деньги.

— После того как её счета будут изучены.

Адвокат Грэнтэма перевернул страницу.

— Есть ещё вопрос о записи разговора на юбилейном ужине.

Я замерла.

Барнаби посмотрел на меня.

— Одесса установила диктофон на кухне. Она опасалась, что Вилламина обвинит её в недостаче. Запись случайно захватила разговор после того, как вы ушли.

— Что там? — спросила я.

Барнаби включил звук.

Сначала послышался звон посуды. Потом голос Вилламины.

— Она наконец ушла. Теперь дом будет проще переоформить.

Грэнтэм ответил:

— Не говори так громко.

— Она ничего не понимает. Ты столько лет приучал её молчать.

Я услышала собственное имя и почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось.

На записи Грэнтэм тяжело вздохнул.

— Я не хотел, чтобы она узнала о переводах.

— Тогда продолжай улыбаться и смотреть в тарелку, — рассмеялась Вилламина. — Ты именно для этого ей и нужен.

В кабинете стало тихо.

Грэнтэм слушал самого себя, но выглядел так, словно говорил не он.

— Это незаконно, — пробормотал он.

— Запись сделана в помещении, где Одесса имела право находиться, — ответил Барнаби. — Её допустимость решит суд. Но объяснить содержание вам придётся уже сейчас.

Грэнтэм поднялся.

— Жозелин, я был под давлением.

— Я тоже была под давлением. Одиннадцать лет.

— Ты не можешь отнять у детей отца.

— Я не отнимаю. Я перестала прикрывать его.

Он ушёл, оставив на столе мокрый след от ладони.

Через неделю суд временно запретил ему распоряжаться домом и общими счетами. Следователь запросил документы по подделанной подписи. Банк заморозил переводы на счета Вилламины.

Финанелла перестала звонить.

Вилламина позвонила только один раз.

— Ты довольна? — спросила она.

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь?

— Чтобы ты больше никогда не называла жестокость семейной традицией.

Она рассмеялась, но смех быстро оборвался.

Через два месяца мы с детьми переехали в небольшой дом в Чапел-Хилл. Дом был не таким большим, как прежний. На кухне скрипела нижняя дверца шкафа, а в спальне Беатрис не хватало места для всех её книг.

Но там никто не ходил по коридору тяжёлыми шагами, ожидая, когда я снова уступлю.

Я вернулась к работе. Вместе с Хианом мы открыли новую студию неподалёку от университета. Я выбирала ткани, встречалась с клиентами и каждое утро сама отвозила детей в школу.

По понедельникам мы покупали булочки с корицей.

По средам Каллахан рисовал на обратной стороне моих рабочих эскизов.

По пятницам Беатрис оставляла мне записки в сумке.

На одной было написано: «Мама, ты больше не должна быть тихой».

Я хранила её в ящике стола рядом с документами.

Прошло пять месяцев.

В первый снег мы стояли на крыльце нового дома. Каллахан пытался поймать снежинки языком, а Беатрис строила кривого снеговика из мокрого снега.

— Мамочка, а ты теперь счастливая? — спросила она.

Я поправила ей шарф.

— Я теперь спокойная.

— Это лучше?

— Намного.

В тот вечер пришло сообщение от Грэнтэма.

«Я изменился. Дай мне увидеть детей. Давай начнём сначала. Я всё ещё люблю тебя».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Я верю, что ты можешь измениться. Но я больше не буду жить рядом с человеком, которым ты был».

Он написал ещё четыре сообщения.

Я не ответила.

Позже Барнаби сообщил, что расследование завершено. Грэнтэм признал финансовые переводы и попытку передать долю дома. Вилламина закрыла компанию и согласилась вернуть деньги по решению суда. Финанелла отказалась от любых требований на дом.

Я не чувствовала торжества.

Только усталость, которая наконец перестала быть бесконечной.

Однажды я вернулась в прежний дом забрать последние вещи. В детской уже не было игрушек. На стене остался светлый прямоугольник от фотографии, которую мы сняли перед отъездом.

В столовой стоял тот самый подсвечник. На его основании засохла капля воска.

Я открыла ящик буфета и нашла льняную салфетку с вышитой золотой веточкой розмарина.

Она была помята, но нитки не распустились.

Я забрала её с собой.

Теперь она лежит на нашем новом кухонном столе. Не для того, чтобы обслуживать чужое настроение. Не для того, чтобы напоминать мне о правилах семьи Торнов.

Я кладу её под чашку по утрам, когда дети собираются в школу.

Иногда Беатрис берёт её и говорит:

— Мам, эта веточка похожа на маленькую дорогу.

— Возможно, так и есть.

— Куда она ведёт?

Я смотрю на окно, за которым медленно падает снег.

— Домой.

И впервые за много лет это слово не связано с чужой фамилией.

Салфетка лежит на столе, дети смеются, а дверь запираю я сама.

На этот раз — изнутри.