ЧАСТЬ 4

И в тот момент стало ясно: он скрывал от нас не только долги. Ключ к настоящей причине всех преступлений находился у того, кто собирался приехать в дом через несколько минут.

Звонок раздался сразу после слов Ольги.

Дэниел посмотрел на экран и отшатнулся.

— Не отвечай, — сказал он.

Я увидела имя: Виктор Хейл.

Дэниел много раз говорил, что Виктор погиб в аварии за границей. Но человек на записи из банка был жив. И именно ему Дэниел перевёл последние семьдесят тысяч долларов.

— Кто это? — спросила Ава.

Дэниел молчал.

Телефон продолжал вибрировать на столе.

Ольга протянула руку.

— Ответьте на громкой связи.

— Я не обязан.

— Обязаны, если хотите объяснить перевод.

Дэниел нажал кнопку.

— Виктор?

Из динамика донёсся хриплый мужской голос:

— Ты обещал, что она ничего не узнает.

Дэниел закрыл глаза.

— Не сейчас.

— Сейчас уже поздно. Я приехал к дому. У меня оригиналы договоров.

Ава резко повернулась к отцу.

— Каких договоров?

Виктор засмеялся без радости.

— Тех, где твой отец продал несуществующую долю в компании твоей матери. Он использовал твоё наследство, чтобы оплатить старый долг. А потом решил повесить всё на Ирину.

Дэниел бросил телефон на стол.

— Он врёт!

Но его адвокат, приехавший через двадцать минут, даже не стал садиться.

Он пролистал документы, включил запись и долго смотрел на Дэниела.

— Я больше не могу вас представлять.

— Ты не посмеешь.

— Если я останусь, я сам стану участником сокрытия. С сегодняшнего дня ищите другого защитника.

Дэниел вцепился пальцами в край стола.

— Ты обещал вытащить меня.

— Я обещал защищать клиента, а не уничтожать доказательства.

Потом наступил самый страшный для Дэниела момент.

Ольга снова включила запись и поставила громкость выше.

Его собственный голос наполнил кухню.

«Скажешь, что Ирина толкнула тебя. Она вспылит, уйдёт, а потом сама подаст на развод».

Дэниел слушал, не двигаясь.

Когда запись закончилась, он прошептал:

— Я не так это говорил.

— Именно так, — ответила Ава.

Он посмотрел на неё, будто впервые увидел перед собой не удобного ребёнка, а человека, который мог сказать ему «нет».

— Ты моя дочь.

— Поэтому ты решил, что можешь использовать меня?

Ответа не было.

Через два дня следователь получил все материалы. Через неделю суд запретил Дэниелу распоряжаться домом и счетами, пока шло расследование. Его не посадили в тот же вечер, не было громких наручников и криков у ворот.

Была только тишина.

И впервые эта тишина принадлежала мне.

Я перевезла вещи в небольшую квартиру недалеко от Денвера. В спальне помещались кровать, книжный шкаф и круглый стол, на котором по утрам стояла чашка чая. Окна выходили на школьный двор. По вечерам я слышала, как дети гоняют мяч, и этот шум больше не казался мне чужим.

В старом доме осталась пустая комната Авы. Она забрала одежду, фотографии и коробку с медалями. На полке лежала только фотография, где мы втроём стояли у озера. Дэниел улыбался в объектив, Ава смотрела в сторону, а я держала ладонь на её плече.

Теперь на фотографии была тонкая белая царапина.

Я не стала выбрасывать снимок.

Через шесть недель Ава пришла ко мне после встречи со следователем. Она постучала, хотя раньше просто входила.

— Можно?

— Конечно.

Она принесла бумажный пакет. Внутри лежали мои книги и золотой браслет.

— Он всё это время был у папы, — сказала она. — Он забрал его со стола после того, как ты ушла. Наверное, хотел доказать, что ты вернёшься.

Я взяла браслет. На застёжке осталась маленькая вмятина.

— Ты не виновата, Ава.

— Я всё равно помогла ему.

— Ты остановила его.

Она заплакала, уже не стараясь спрятать лицо.

— Я думала, если выберу тебя, то предам папу.

— Иногда выбрать правду — это не предательство.

Ава посмотрела на браслет.

— Ты правда никогда не хотела заменить мою маму?

— Никогда. Я хотела, чтобы рядом с тобой был хотя бы один взрослый, который не заставляет тебя лгать.

Она кивнула и впервые за три года обняла меня сама.

Я не почувствовала торжества.

Только усталость, которая наконец перестала быть вечной.

Прошло четыре месяца.

Я устроилась бухгалтером в небольшую благотворительную организацию. Каждый понедельник раскладывала счета по папкам, проверяла подписи и никогда больше не пропускала странные переводы. На подоконнике у меня стояла кружка с треснувшей ручкой, а рядом рос базилик, который я упрямо пыталась не погубить.

Ава начала ходить к школьному психологу. По воскресеньям она иногда приезжала ко мне, рисовала за круглым столом и оставляла на холодильнике смешные рисунки.

На одном из них были две женщины у окна. Над первой стояло «Ирина», над второй — «Ава». Между нами она нарисовала маленькую жёлтую дверь.

— Почему дверь? — спросила я.

— Потому что теперь её можно открыть, — ответила она.

Дэниел писал мне почти каждую неделю.

Сначала он требовал поговорить.

Потом просил забрать заявление.

Затем писал, что всё сделал ради семьи.

Последнее сообщение пришло в ноябре, когда выпал первый снег.

«Я изменился. Дай мне один шанс. Мы можем вернуть всё, как было».

Я прочитала его на остановке, пока снег ложился на рукава пальто.

Потом ответила:

«Я не хочу возвращать то, как было. Береги себя. Но больше не проси меня спасать тебя от твоих решений».