ЧАСТЬ 4

Я приехала в архив одна.

Дождь уже закончился, но ступени старого здания блестели, как чёрное стекло. Внутри пахло пылью, мокрой шерстью и бумагой.

У стойки меня ждал Виктор, нотариус.

— Я думала, вы звонили.

— Я не звонил.

Он достал телефон и показал сообщение.

Тот же номер.

Мы поднялись на второй этаж. В комнате для хранения документов горела одна лампа. На столе лежала папка с копиями банковских заявлений, журнал посещений и распечатка с камеры у нотариальной конторы.

На записи Габор входил в кабинет три месяца назад.

Но он был не один.

Рядом шла моя сестра Андреа.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к груди.

— Она сказала, что просто сопровождала его, — прошептала я.

Виктор положил передо мной ещё один лист.

— Она расписалась как свидетель.

Я не сразу поняла, что это означает.

А потом увидела её подпись.

Андреа не подделывала мою подпись. Она подтвердила, что видела, как я якобы подписывала документы.

В тот вечер я позвонила ей.

— Ты была с Габором у нотариуса?

На другом конце провода долго молчали.

— Река, я хотела тебе помочь.

— Помочь чем? Забрать мою квартиру?

— Он сказал, что ты сама согласилась. Что у вас временные трудности.

— И ты поверила?

— Он показал переписку. Там были твои сообщения.

Я закрыла глаза.

У меня в голове всплыли короткие фразы, которые я отправляла Габору: «Сделай как считаешь нужным», «Разберёмся потом», «Я устала, не могу сейчас обсуждать деньги».

Он вырвал их из разговоров и превратил в доказательство моего согласия.

— Андреа, почему ты не спросила меня?

— Я испугалась. Он сказал, что если ты узнаешь о долгах, Мате заберут из-за нестабильности дома.

— Он всем говорил одно и то же.

— Я знаю.

Её голос сорвался.

— Прости меня.

Я не ответила сразу.

Прощение не пришло в ту минуту. Но пришло понимание: страх Габора был заразным. Он заставлял людей делать то, чего они никогда бы не сделали в ясном уме.

На следующий день мы встретились в кабинете адвоката. За окном гудели машины, а на стекле дрожали капли.

Габор сидел напротив. Рядом с ним была Илона, сжимающая ручку так сильно, что побелели пальцы.

— Мы можем решить всё без полиции, — сказал Габор.

— Нет, — ответила я.

— Река, подумай о Мате.

— Я впервые за долгое время думаю именно о нём.

Илона наклонилась ко мне.

— Ты хочешь, чтобы ребёнок рос без отца?

— Ваш сын сам выбрал, каким отцом ему быть.

— Ты разрушишь жизнь Габора.

— Я не трогала его жизнь. Я просто перестала прикрывать его решения.

Адвокат включил запись.

«Река ничего не получит. После развода она будет слишком напугана, чтобы спорить».

Габор услышал собственный голос со стороны.

Он сначала смотрел на стол, потом поднял голову, будто надеялся увидеть там другого человека.

— Это вырвано из разговора, — сказал он.

— Есть полная запись, — ответил адвокат.

Зазвучал голос Илоны:

«Она никуда не уйдёт. У неё ребёнок, ей некуда идти».

Илона закрыла лицо ладонью.

Габор резко повернулся к ней.

— Ты обещала, что она ничего не узнает!

— Я хотела сохранить семью.

— Нет, — сказала я. — Ты хотела сохранить удобство.

В кабинет вошёл следователь с двумя сотрудниками банка. Габор вскочил.

— Река, не делай этого.

— Я уже сделала.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но я больше не буду жалеть о том, что защищаю себя.

Ему предъявили документы о подделке подписи и попытке мошенничества. Илона начала звонить кому-то, но адвокат остановил её.

— Я больше не представляю вашего сына.

— Вы не можете нас бросить! — прошипела она.

— Могу. И делаю это сейчас.

Габора увели первым.

Он не кричал.

Только у двери обернулся.

— Ты правда ничего ко мне не чувствуешь?

Я посмотрела на него и поняла, что вопрос запоздал на несколько лет.

— Чувствую. Но этого уже недостаточно, чтобы жить в лжи.

Через неделю из нашей квартиры вынесли его вещи. Не торжественно. Не с криками.

Два грузчика унесли телевизор, коробки с одеждой и старый чемодан. В спальне осталась пустая полка, на которой раньше стоила фотография нашей свадьбы.

Я сняла её со стены.

На снимке Габор улыбался, а я держала его за руку. Я перевернула фотографию лицом к стене и положила в ящик.

Мате стоял в дверях.

— Папа больше не придёт?

Я присела перед ним.

— Он будет твоим отцом. Но жить с нами больше не будет.

— Это из-за меня?

— Нет. Взрослые иногда делают выбор, за который потом отвечают. Ты ни в чём не виноват.

Он кивнул и достал из кармана жёлтую керамическую птицу.

— Я её починил.

Отколотый клюв был покрыт новым слоем прозрачного клея. Трещина осталась, но теперь держалась крепко.

— Спасибо, — сказала я.

— Она всё равно красивая.

— Да.

Через два месяца состоялось заседание. Суд подтвердил, что квартира принадлежит мне, а подпись была подделана. Габора обязали возместить ущерб и выплатить деньги, которые он успел вывести со счёта. Его отец оставил наследство благотворительному фонду, потому что условие о наследнике оказалось частью старого документа, а не обещанием лёгких денег.

Каталин подала заявление отдельно. Тамаш признал ребёнка своим сыном и больше не появлялся в нашей жизни без предупреждения. Он не просил прощения каждый день. Он просто начал приезжать к ребёнку и выполнять то, что должен.

Андреа пришла ко мне через три недели.

Она стояла у подъезда с пакетом яблок и дрожала от холода.

— Я не прошу вернуть всё, как было.

— Хорошо.

— Я хочу однажды снова заслужить твоё доверие.

— Тогда не обещай. Делай.

Она кивнула.

Это был первый честный разговор в нашей семье за много месяцев.

Через полгода мы с Мате переехали в небольшой город у реки. В квартире было две комнаты, узкий балкон и кухня с окном на старые тополя.

Я устроилась в библиотеку. По утрам раскладывала книги по полкам, записывала читателей и варила себе крепкий чай в маленьком синем чайнике.

Мате начал ходить в новую школу.

Он нарисовал нашу квартиру: два окна, дерево, жёлтую птицу на подоконнике и нас двоих рядом.