ЧАСТЬ 4

Он вернётся туда до рассвета.

Следователь прочитал сообщение дважды.

— Кто отправил? — спросила я.

— Пока не знаю.

В коридоре грохнул стул. Потом послышался голос охранника:

— Стойте! Я сказал, стойте!

Артём не ушёл далеко. Его остановили у запасного выхода, где он пытался снять больничный браслет и спрятать лицо под капюшоном. Когда следователь вывел его в коридор, он уже не выглядел спокойным.

— Елена, скажи им, что это ошибка, — бросил он.

Я сидела на краю койки, прижимая к лицу холодный пакет.

— Это не ошибка.

Он посмотрел на меня так, будто впервые понял: я больше не повторю его слова.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Теперь понимаю.

Следователь надел на него наручники. Артём дёрнулся, но охранник удержал его за плечо.

— У вас есть право хранить молчание, — произнёс следователь.

Артём рассмеялся.

— Она всё равно вернётся ко мне. Ей некуда идти.

Я услышала это и неожиданно подумала не о страхе, а о своей квартире. О маленькой кухне с облупившимся подоконником, о чашке с трещиной, о шкафчике, где лежали мои документы.

У меня было куда идти.

Просто раньше я не разрешала себе это признать.

В 00:52 следователь позвонил в службу защиты свидетелей. Моей матери выделили временное безопасное жильё. Её забрали из дома до рассвета.

— Она в безопасности, — сказал он, убирая телефон. — И ещё кое-что. Кирилла Власова задержали возле автовокзала. У него нашли паспорт на другое имя и ваш запасной ключ.

Я закрыла глаза.

Всё это время Артём говорил, что я слишком подозрительная, если проверяла замки. Он смеялся, когда я просила не оставлять ключи на виду.

На рассвете меня перевели в палату. В 6:10 пришёл адвокат Артёма, мужчина с блестящим портфелем и усталым лицом.

— Елена, — сказал он, — мой клиент готов заключить соглашение. Он признает, что потерял контроль, но просит вас подтвердить версию о случайном ударе.

Я посмотрела на него.

— Вы видели запись?

— Да.

— Тогда зачем вы это говорите?

Адвокат опустил глаза.

— Потому что он уверен, что сможет вас запугать.

— Передайте ему, что больше не сможет.

В 7:03 Артём потребовал личной встречи. Ему разрешили говорить со мной через стекло комнаты для допросов. Я вошла туда вместе с Надеждой Сергеевной.

Артём сидел напротив. На его запястьях блестел металл. Он выглядел уставшим, но всё ещё пытался улыбаться.

— Ты уничтожаешь нашу семью, — сказал он.

— Ты сам записал, как собирался уничтожить меня.

— Я был зол.

— Ты заранее спрятал запись.

Он замолчал.

Следователь включил звук с карты памяти. Комната наполнилась голосом Артёма.

«Она всё равно никому не поверит».

«Ты сама расскажешь, что это была авария».

«Если она начнёт говорить, сделайте так, чтобы до больницы она не доехала».

Артём слушал собственные слова и постепенно бледнел. Он не мог обвинить запись в предательстве. Не мог сказать, что его голос принадлежал другому человеку.

— Выключите, — прошептал он.

— Это ты сказал, — ответила я.

Он отвернулся.

Это был первый раз, когда он не пытался объяснить мне, что я всё неправильно поняла.

В тот же день суд избрал ему меру пресечения. Кириллу предъявили обвинения в пособничестве и попытке скрыться. Следствие нашло переписку, переводы и второй ключ.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было стоять рядом с ним, чтобы доказать, что он сделал.

Вечером я вернулась домой под охраной. Дверь открылась с третьей попытки: Артём давно повредил замок, но говорил, что это я не умею пользоваться ключом.

В спальне шкаф был распахнут. Полки пустовали. На кровати лежала только одна вещь — моя бежевая кофта с маленькой вышитой крышей на рукаве. Я носила её в тот вечер и почти не заметила, что на вышивке осталась капля засохшей крови.

Я подняла кофту двумя пальцами.

Потом положила её в пакет для следствия.

Комната казалась слишком большой без его вещей. На стене остался светлый прямоугольник там, где висела наша фотография. Я сняла снимок, перевернула и увидела на обороте его почерк: «Навсегда вместе».

Я выбросила фотографию не из злости.

Мне просто больше не хотелось жить внутри этой фразы.

Через три недели мне сделали повторную операцию на носу. Ещё через две недели я впервые вышла на работу в библиотеку, где когда-то работала до замужества. Директор поставила передо мной коробку с книгами и сказала:

— Можете начать с каталога. Никаких посетителей сегодня.

— Я справлюсь с посетителями.

— Я знаю. Но пусть сегодня кто-нибудь принесёт вам чай.

В тот день я заносила книги в каталог, а за окном шёл первый снег. Он ложился на подоконник тонкими белыми полосами и таял возле батареи.

Мама приехала ко мне через месяц. Она долго молчала, разглядывая шрам под моим глазом.

— Ты больше не обязана быть сильной ради меня, — сказала она.

— Я знаю.

— Правда знаешь?

Я кивнула.

— Теперь знаю.

В январе я сняла небольшую квартиру на пятом этаже. В ней не было просторной кухни и дорогой мебели, зато дверь закрывалась изнутри на два замка, а ключи лежали там, где я их оставляла.

Я купила жёлтый брелок в форме домика и повесила его на связку ключей. Не такой, как тот, что нашли у Артёма. Этот был новый, гладкий, без царапин.

Каждое утро я заваривала кофе, открывала окно и проверяла, как падает свет на стол.

Иногда мне всё ещё казалось, что за спиной раздастся его голос.

Но там была только тишина.

В марте пришло письмо от его адвоката. Артём просил не давать показания против него и обещал, что после освобождения станет другим.

В конце он написал: «Я всё ещё люблю тебя».

Я перечитала письмо один раз.

Потом ответила коротко:

— Больше не приходи в мою жизнь.

Адвокат позвонил через час.

— Он говорит, что вы обязаны дать ему шанс.

— Я никому ничего не обязана.

— Он может провести в тюрьме много лет.

Я посмотрела на жёлтый домик, висевший у меня в руке.

— Это последствия его решений.

После этого звонков не было.

Весной я пришла в суд только один раз — на оглашение приговора. Артём признал вину частично, но запись, фотографии из больницы, показания Надежды Сергеевны и данные с камер сложились в одну картину.

Судья назвала его действия преднамеренным насилием и попыткой скрыть преступление. Он получил срок. Кирилл тоже.

Я не почувствовала радости.

Только усталость, которая наконец перестала быть страхом.

После заседания Надежда Сергеевна ждала меня у лестницы. В руках у неё был бумажный стаканчик.

— Вода? — спросила она.

Я улыбнулась.

— Теперь я сама могу его держать.

Она кивнула и обняла меня.

Прошло восемь месяцев. Шрам стал светлее. Боль в лице почти исчезла. Я научилась спать с открытым окном и не вздрагивать от каждого шума во дворе.

В библиотеке дети рисовали закладки. Одна девочка подарила мне рисунок: маленький жёлтый домик с окном и дверью, распахнутой наружу.

— Это ваш дом, — сказала она. — Тут всегда можно выйти.

Я прикрепила рисунок над столом.