ЧАСТЬ 4

Мы приехали к дому через двадцать минут.

У подъезда стоял чёрный автомобиль Сержио. Двигатель работал, хотя на улице было прохладно.

Марьяна выбежала первой.

— Мама!

Дверь квартиры была распахнута. На пороге лежала перевёрнутая сумка Патрисии, а из комнаты доносился голос Сержио.

— Вы больше не можете здесь жить, тётя Елена. Всё законно.

— Марьянита? — испуганно позвала Елена.

Я вошёл следом за Марьяной.

Сержио стоял возле стола и держал папку с пластиковыми файлами. Рядом находилась женщина в строгом костюме — нотариус, которую он привёл с собой.

— Немедленно отойдите от неё, — сказал я.

Сержио усмехнулся.

— А ты теперь решил стать защитником семьи?

— Покажи доверенность.

— Не тебе требовать.

Марьяна встала между ним и матерью.

— Мама ничего не подписывала.

— Подписывала. Вот здесь.

Он раскрыл папку. На листе стояла подпись Елены, выведенная дрожащей рукой. Подпись была похожа на настоящую, но последняя буква уходила вниз резким крючком.

Елена посмотрела на бумагу и задрожала.

— Я не знаю этого человека.

— Это твой племянник, — сказал Сержио.

— Марьянита, позвони в полицию.

— Она не будет никуда звонить, — перебил Сержио. — Квартира теперь моя.

Я достал телефон.

— Тогда объясни это прибывшему юристу.

За моей спиной появился отец. Он держал жестяную коробку обеими руками.

— Подпись поддельная, — сказал Роберто.

Сержио замер.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. В архиве кооператива лежит оригинал договора. Квартира была оформлена на Елену ещё в 1985 году. Она не принадлежит ни тебе, ни семье.

Сержио побледнел.

Нотариус медленно сняла очки.

— Мне нужно увидеть оригиналы документов.

— Вы уже видели мою доверенность, — сказал Сержио.

— Я видела копию, — ответила она. — И теперь отказываюсь участвовать в выселении. У меня нет подтверждения, что госпожа Елена понимала содержание бумаги.

Сержио резко повернулся к ней.

— Вы не можете так со мной поступить.

— Могу. И уже поступила.

Он начал звонить кому-то, но никто не отвечал. Потом позвонил ещё раз. Его лицо становилось всё более растерянным.

Полиция приехала через сорок минут. Никого не арестовали на месте, но папку изъяли, а Сержио попросили покинуть квартиру. Он кричал, что это семейное дело, что мы все против него, что Елена ничего не понимает.

Я записал его слова на телефон.

Позже, в кабинете следователя, ему включили запись.

— Я сказал это?

— Да, — ответил следователь. — Ваш голос. Вы угрожаете женщине, которая признана недееспособной.

Сержио слушал, как сам произносит: «Квартира теперь моя» и «Она ничего не понимает».

Он впервые услышал себя со стороны.

Плечи его опустились.

— Я просто хотел вернуть то, что принадлежит семье.

— Вы хотели забрать то, что не принадлежало вам, — сказал я.

Он посмотрел на меня с ненавистью.

Я не почувствовал торжества. Только усталость.

Через три недели суд временно запретил любые сделки с квартирой, а экспертиза подтвердила подделку доверенности. Архив кооператива нашёлся благодаря письму Елены: в нём действительно говорилось, что деньги рабочих украли, а квартира была предоставлена ей как компенсация за увольнение и угрозы.

Начальник фабрики умер много лет назад. Его уже нельзя было привлечь к ответственности. Но имя Елены очистили официально.

Роберто выступил перед всей семьёй.

Это произошло в воскресенье, в доме моей матери. На столе стояли холодные пирожки, никто не притрагивался к чаю.

— Я позволил вам ненавидеть невиновную женщину, — сказал отец. — А потом вы перенесли эту ненависть на Марьяну.

Моя мать заплакала.

— Мы не знали.

— Вы не хотели знать, — ответил он.

Марьяна сидела рядом со мной и держала руки на коленях.

— Я не прошу вас любить меня, — сказала она. — Просто больше не наказывайте меня за чужую трусость.

Никто не нашёл, что ответить.

В тот вечер я вернулся в нашу квартиру один. В комнате Матео горел ночник в форме луны. На стене висел рисунок: три человека держались за руки, а рядом была нарисована маленькая дверь.

Я зашёл в нашу спальню и увидел пустую полку Марьяны. Она забрала вещи к матери. Остался только флакон «Весенние розы» — тот самый, который я когда-то счёл доказательством измены.

Я взял его в ладонь.

Пластик был тёплым от солнечного света.

Мне стало стыдно не за подозрение, а за то, как быстро я поверил в худшее о женщине, которую обещал защищать.

Марьяна не вернулась сразу.

Она попросила отдельную комнату для себя и Елены, наняла постоянную сиделку и начала оформлять документы на медицинскую помощь. Я каждое утро приезжал к ним, готовил завтрак и учился терпению.

Иногда Елена называла меня именем своего брата.

Иногда спрашивала, почему я пришёл.

Я отвечал:

— Потому что вы дома.

Через два месяца Марьяна сняла небольшую квартиру в другом районе. Там было много света, широкая кухня и балкон, на котором Матео посадил мяту в жестяной банке. Елена переехала туда вместе с ней. Патрисия стала приходить утром, а я нашёл работу в небольшой мастерской по ремонту компьютеров.

Мы больше не жили как раньше.

Но впервые начали говорить.

По вечерам Матео делал уроки за кухонным столом и рассказывал, что узнал в школе. Марьяна записывала лекарства в новый блокнот. Я мыл посуду, не ожидая благодарности.

В ноябре выпал первый снег. Матео прижал ладонь к стеклу.

— Папа, теперь мама больше не плачет в машине?

Я посмотрел на Марьяну. Она стояла у окна, завернув Елену в клетчатый плед.

— Иногда плачет, — ответил я. — Но теперь не одна.

Матео подумал и кивнул.

Через неделю мне пришло сообщение от Сержио.

«Давай поговорим. Я могу вернуть часть денег. Забудем всё, что случилось. Семья должна держаться вместе».

Я показал сообщение Марьяне.

— Ты хочешь ответить? — спросила она.

Я написал: «Семья держится не на молчании и страхе. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Потом удалил его номер.

В тот же вечер я поставил флакон «Весенние розы» на полку возле двери. Марьяна увидела его и нахмурилась.