Я исчезла за сутки до свадьбы и семь месяцев скрывалась под чужим именем, пока один взгляд не заставил его замереть

За сутки до свадьбы я отрезала волосы, надела одежду покойного брата и исчезла из дома, пока мой отец улыбался гостям внизу.

В половине первого ночи в особняке Руссо звенели бокалы. На кухне повара готовили завтрак для пятидесяти гостей, а в гостиной мой отец Энтони обсуждал с матерью последние детали свадьбы, которую я отвергала трижды. Жених, Маркус Беллами, был старше меня на двадцать один год и считал моё «нет» обычной капризной паузой.

— К полудню она перестанет упрямиться, — сказал отец.

— Маркус умеет обращаться с женщинами, — тихо ответила мать.

Я стояла за дверью, сжимая в ладони оторванную пуговицу от его рубашки. Синяя нитка впилась в кожу. За две недели до этого Маркус сжал моё запястье прямо за ужином и прошептал: «Ты научишься понимать, кому принадлежишь». Отец видел. Он только поднял бокал.

В своей спальне я заперла дверь и встала перед зеркалом. Шёлковая ночная рубашка, длинные чёрные волосы, кольцо с зелёным камнем — всё это принадлежало послушной дочери Энтони Руссо. Я больше не хотела ею быть.

Ножницы щёлкнули. Первый локон упал на мраморную столешницу. Рука дрожала, но после четвёртого среза дрожь исчезла. Я перевязала грудь тканью, надела широкие рабочие брюки Майкла, старую клетчатую рубашку и кепку. В карман положила шестьсот восемьдесят четыре доллара, свёрток инструментов брата и фотографию, где он смеялся, обнимая меня за плечи.

— Меня зовут Илай Росс, — прошептала я отражению.

Голос вышел слишком мягким. Я повторила ниже, хриплее. Теперь передо мной стоял худой незнакомец.

В три семнадцать я вылезла через окно прачечной. Холодный воздух обжёг лицо, а старая куртка Майкла пахла бензином и мятным мылом. Я не оглянулась.

Через семь месяцев Илай Росс уже считался молчаливым, но талантливым механиком в мастерской «Моретти». Я избегала раздевалки, не пила с коллегами и никогда не позволяла кому-либо увидеть меня без нескольких слоёв одежды. Жить мужчиной оказалось не игрой, а бесконечным контролем каждого жеста.

В тот четверг, в девять сорок утра, в мастерскую привезли чёрный «Мустанг» 1967 года. Его владелец был человеком, чьё имя в Чикаго произносили тише, чем имена покойников. Данте Моретти.

Трое механиков не нашли причину неисправности. Я услышала короткую паузу в рычании двигателя и попросила Тони включить его снова.

— Ты уверен, что понимаешь, что делаешь? — усмехнулся один из мужчин.

— Нет, — ответила я. — Поэтому сначала слушаю.

Через одиннадцать минут я обнаружила почти невидимую трещину в вакуумном шланге. Тони вытер руки о красную тряпку.

— Вот это глаз, парень.

И тут все инструменты в мастерской одновременно замолчали. У входа остановились начищенные кожаные ботинки. Данте Моретти посмотрел не на двигатель, а прямо на меня.

— Это ты нашёл поломку? — спросил он.

— Да, господин Моретти.

Он сделал шаг ближе. На его пальце блеснуло простое серебряное кольцо, а в воздухе запахло дождём и дорогим табаком.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Илай Росс.

Данте долго изучал моё лицо. Слишком долго. Моё сердце ударило так сильно, что я испугалась: он услышит его сквозь грязный комбинезон.

— С этого дня работаешь только с моими машинами, — сказал он. — Илай, ты ведь ничего от меня не скрываешь?

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Тони принёс из кабинета серый запечатанный конверт и положил его на капот «Мустанга». Данте протянул к нему руку, не сводя с меня глаз…

ЧАСТЬ 2

Данте взял серый конверт двумя пальцами, словно внутри лежало не письмо, а заряженный пистолет. На краю бумаги темнела капля дождя. Я узнала почерк сразу — резкие наклонные буквы моего отца.

В девять пятьдесят две утра в мастерской стало душно, хотя ворота были открыты. Тони кашлянул и попытался забрать конверт.

— Это для господина Моретти, — сказал он.

— Я вижу, — ответил Данте.

Его взгляд скользнул по моему лицу.

— А ты, Илай, почему побледнел?

— Здесь жарко.

— В Чикаго десять градусов.

Я сжала гаечный ключ. Металл впился в ладонь, и боль помогла не сорваться. Данте вскрыл конверт ножом. Он прочитал первую страницу, затем вторую. Лицо не изменилось, но серебряное кольцо на его пальце повернулось вокруг пальца — единственный признак напряжения.

— Тони, выйди, — приказал он.

— Но…

— Сейчас.

Когда дверь кабинета закрылась, я услышала, как снаружи щёлкнул замок. Данте положил бумаги на верстак.

— Энтони Руссо ищет свою дочь, — произнёс он.

Внутри меня всё оборвалось. Я заставила себя усмехнуться.

— И зачем вы рассказываете это мне?

— Потому что его люди спрашивали о тебе вчера.

— Я работаю здесь семь месяцев.

— Именно поэтому я проверил твоё имя.

Он включил настольную лампу. Рядом с бумагами лежала фотография из камеры наблюдения: я у ночного магазина, без кепки, с прядью волос, выбившейся из-под повязки. Снимок был зернистым, но достаточно ясным.

— Ты не Илай Росс, — сказал Данте.

Я попятилась. Спиной упёрлась в холодный шкаф с инструментами. В голове вспыхнули окна родного дома, голос матери, пальцы Маркуса на моём запястье.

— Если вы собираетесь выдать меня, делайте это быстро.

— Кому?

— Моему отцу. Маркусу. Любому, кто заплатит больше.

Данте медленно поднялся.

— Ты думаешь, я пригласил тебя работать на свои машины, чтобы продать тебя?

— Я думаю, что люди вроде вас ничего не делают бесплатно.

Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Впервые его холодный голос дрогнул.

— Люди вроде меня знают, что происходит с теми, кого загоняют в угол.

За окном взревел грузовик. Я заметила на его манжете маленькую масляную полоску и вдруг поняла: он сам ремонтировал машину до моего прихода. Эта деталь почему-то напугала сильнее угроз.

В тот же вечер, в семь двадцать, Данте привёз меня в закрытый гараж под своим рестораном. Красные лампы отражались в лужах, пахло кофе и мокрой кожей. На столе лежала моя настоящая фотография — та, где я ещё носила длинные волосы и кольцо с зелёным камнем.

— Откуда она у вас? — спросила я.

— Её прислал твой отец.

— Тогда вы уже знаете всё.

— Нет. Я знаю, что тебя ищут. Но не знаю, почему ты выбрала именно мою мастерскую.

Я рассказала о свадьбе, о руке Маркуса, о молчании отца. Данте слушал, не перебивая. Когда я закончила, он подал мне чашку кофе.

— Ты можешь уехать сегодня ночью, — сказал он. — Я дам машину и деньги.

— А если я останусь?

— Тогда никто не прикоснётся к тебе без твоего согласия.

В его глазах не было жалости. Только обещание, от которого у меня перехватило дыхание.

Ночью, в одиннадцать сорок, мы вернулись в мастерскую за моими вещами. У дальней стены стояла незнакомая машина. На её капоте лежала моя кепка, хотя я оставляла её в шкафчике.

Из тени вышел Маркус Беллами и улыбнулся.

— Елена, — произнёс он. — Ты очень плохо умеешь исчезать.

Данте встал между нами.

— Ещё шаг — и ты пожалеешь.

Маркус рассмеялся, но улыбка исчезла, когда он достал из кармана тонкую папку.

— У меня есть доказательство, что она принадлежит моей семье. И если ты не отдашь её до полуночи, весь Чикаго узнает, кем на самом деле является твой новый механик…

ЧАСТЬ 3