ЧАСТЬ 4 — Я запретил трогать свой стакан, но девочка из кухни тихо сказала одну фразу — и моя помощница перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— И тот документ касается не денег…

— Чего он касается? — спросил я.

На другом конце провода женщина замолчала, будто проверяла, не слышит ли нас кто-то ещё.

— Опеки над вами, — сказала она. — В документе указано, что вы добровольно передаёте все медицинские и имущественные решения Валентине Ринальди.

В кабинете стало тихо.

Даже море за окном словно отступило.

— Отправьте копию Симоне, — сказал я. — И немедленно передайте оригинал следователю.

— Мы уже вызвали полицию.

Я положил трубку.

Валентина смотрела на меня, будто надеялась увидеть прежнего Адриано — уставшего, растерянного, готового поверить тому, кто говорил увереннее.

Но прежнего человека в комнате больше не было.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

— Что именно?

— Отправить всё наружу.

— Я уже отправил.

Симоне показала экран телефона.

— Копии ушли в банк, совету и следственной группе.

Ферро бросился к ней, но Марко перехватил его за плечо.

— Не надо, доктор.

— Вы не понимаете, что делаете! — закричал Ферро. — Без меня он бы умер от собственного безумия!

Я посмотрел на него.

— Ты не лечил меня. Ты делал так, чтобы я сомневался в каждом воспоминании.

Через семь минут к дому подъехали машины следователей. За ними — скорая, хотя я отказался садиться в неё. В коридорах началась суета: охранники переговаривались по рации, открывались шкафы, кто-то звонил в банк, кто-то пытался уничтожить бумаги в камине.

Марко заметил огонь первым.

— В восточной гостиной горят документы!

Мы вбежали туда. Один из охранников держал над камином папку. Руки у него тряслись.

— Кто приказал? — спросил я.

Он посмотрел на Валентину.

Она молчала.

— Кто приказал? — повторил я.

— Госпожа Ринальди сказала, что это мусор.

Следователь забрал папку щипцами. Часть листов успела обуглиться, но подписи и номера платежей сохранились.

Позже, в маленькой комнате для допросов, Валентина впервые услышала свой голос со стороны.

Симоне включила запись с камеры.

Звука на видео не было, но в комнате лежала вторая запись — с микрофона, спрятанного в книжном шкафу. На ней Валентина говорила Ферро:

— Ещё две недели, и он подпишет всё. Потом мы объявим, что у него провалы памяти, и суд назначит мне временное управление.

Ферро отвечал:

— А если он вспомнит?

— Он уже не помнит, что ел утром.

Валентина слушала, не двигаясь.

Когда запись закончилась, следователь спросил:

— Вы признаёте, что это ваш голос?

Она подняла голову.

— Я была напугана.

— Но это говорили вы.

— Я не хотела причинить ему вред.

— Но говорили это вы.

Валентина открыла рот и замолчала.

Я сидел за стеклом и впервые понял, что месть не приносит облегчения. Облегчение пришло раньше — в тот момент, когда мне больше не нужно было убеждать никого, включая себя, что со мной всё в порядке.

Через три дня банк заблокировал счета фонда. Ещё через неделю суд запретил Валентине приближаться к дому и распоряжаться моими активами. Ферро лишили лицензии, а затем предъявили обвинение в подделке медицинских документов и отравлении пациента.

Я не присутствовал на каждом заседании.

Мне хватило одного.

Валентина сидела в конце зала, без кремового костюма и без папки, которую всегда держала как щит. Она посмотрела на меня.

— Адриано, мы можем всё исправить.

Я ответил спокойно:

— Нет. Мы можем только перестать делать вид, что ничего не произошло.

Дом я продал через месяц.

Перед отъездом я зашёл в свой кабинет. На столе не было ни бумаг, ни стакана, ни золотых часов — я снял их с руки и положил в коробку.

Но на нижней полке осталась маленькая детская тетрадь. Нина забыла её среди книг.

Я открыл последнюю страницу. Там было написано: «Сегодня господин Кастеллано выпил воду из обычной чашки и ничего не забыл».

Я улыбнулся впервые за много месяцев.

— Это можно забрать? — спросила Нина, стоя у двери.

— Конечно.

— А вы теперь будете жить здесь?

— Нет. Я уеду в город у северного озера.

— Там тоже есть море?

— Нет. Но там можно слышать собственные мысли.

Она подумала и протянула мне новый рисунок. На нём был дом, окно и чёрный стакан, перечёркнутый красной линией.

— Это чтобы вы не забыли, — сказала она.

— Я уже не забуду.

Через два месяца я открыл небольшую судоходную компанию. Без охраны у дверей, без тайных комнат и без людей, которые говорили мне, когда я устал. По утрам я сам заваривал кофе и пил его из простой белой чашки с трещиной на ручке.

Сначала я просыпался от каждого шороха.

Потом начал спать.

По средам Нина приходила ко мне после школы. Она делала уроки за длинным столом, а я учился не проверять замки каждые десять минут. Роза устроилась в местной гостинице и больше не ходила по дому бесшумно, словно боялась потревожить чужую власть.

Однажды выпал первый снег.

Нина приклеила к окну рисунок: белые крыши, жёлтый свет и маленькая девочка, держащая взрослого мужчину за руку.

— Это вы? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Это вы, когда уже не боитесь.

В тот же вечер пришло сообщение от Валентины.

«Я нашла доказательства, что Ферро действовал самостоятельно. Если ты откажешься от обвинений, я расскажу, куда ушли деньги и кто ещё был замешан. Мы оба можем начать сначала».

Я долго смотрел на экран.

Когда-то я бы позвонил. Попросил объяснить. Попытался найти оправдание её словам, потому что так было проще, чем признать правду.

Теперь я написал один ответ:

«Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

И удалил сообщение.

На следующий день Нина принесла мне подарок. Это был маленький стеклянный брелок, вырезанный в форме рыболовного крючка. Царапина на моём старом стакане напоминала именно его.

Я повесил брелок на ключи от нового дома.

Каждое утро он тихо звенел, когда я открывал дверь навстречу свету.

Я больше не пил из чёрного стакана.

Я пил из белой чашки и помнил всё.