ЧАСТЬ 4

Женщина в сером пальто заперла дверь и повернулась к нам с улыбкой, которая не имела ничего общего с человеческой радостью.

— Умная девочка, — сказала она.

Томас бросился к ней первым.

Она достала из рукава небольшой электрошокер. Раздался резкий треск, и Томас рухнул на колени, ударившись плечом о стол.

Я толкнул Эмили за диван.

Анна подняла пистолет.

— Ещё шаг — и я стреляю.

— Не стреляйте, — спокойно ответила женщина. — Лукас умрёт раньше, чем вы успеете пожалеть об этом.

Телефон на столе зазвонил.

На экране появилось лицо моего сына. Он сидел в тёмной комнате, связанный, с разбитой губой. За его спиной стояла кирпичная стена.

— Папа, не приезжай один, — прошептал он.

Камера дёрнулась, и в кадре появился Виктор Хейл.

— Себастьян, ты всегда любил решать проблемы деньгами. Сегодня у тебя будет последний шанс доказать, что ты умеешь думать.

— Если ты тронешь сына, я уничтожу тебя.

— Ты уже пытался. Год назад ты подал заявление, но Марина подписала отказ от поисков. Твои счета заблокируют завтра утром. Компания перейдёт ко мне. А Лукас станет доказательством того, что ты не способен управлять даже собственной жизнью.

Женщина в сером пальто достала из сумки папку.

— Подпишите бумаги, — сказала она. — Передача акций, отказ от родительских прав и признание, что вы добровольно оставили ребёнка.

Я смотрел на листы и видел, как дрожат пальцы Эмили за спинкой дивана.

— Вы не успеете, — сказала Анна.

Женщина рассмеялась.

— А кто вам поверит? У вас нет доказательств.

— Есть, — ответила Анна.

Она подняла второй телефон. На его экране шла прямая запись разговора. Каждое слово Виктора повторялось в комнате: про счета, акции, Лукаса и детей.

Он сам услышал собственный голос.

Сначала Виктор замолчал.

Потом его лицо исказилось.

— Вы записывали меня?

— Да, — сказала Анна. — И уже отправили запись в полицию.

Снаружи завыли сирены.

Женщина побледнела и попыталась схватить Эмили. Я успел перехватить её руку. На запястье под рукавом действительно не было ожога, зато виднелась татуировка в виде цифры семь.

— Кто вы? — спросил я.

— Нора Белл. Я работала на Хейла.

— Где мой сын?

Нора сжала губы.

— На складе у реки. Но Виктор уже едет туда.

Мы добрались до склада через двадцать минут. Полиция перекрыла подъезды, дождь превратился в мокрый снег, а прожекторы резали темноту. За железной дверью раздавался детский плач.

— Лукас! — крикнул я.

— Папа!

Я бросился внутрь.

Сын сидел у дальней стены, связанный пластиковыми стяжками. Марина была рядом, с окровавленной ладонью. Увидев меня, Лукас сорвался с места, но стяжки не позволили ему сделать и шага.

Я опустился перед ним на колени и разрезал пластик ножом, который мне дала Анна.

— Ты настоящий? — спросил он.

Я прижал его к себе.

— Настоящий. Я всё это время искал тебя.

— Я знал, что ты придёшь.

Марина стояла в стороне.

— Себастьян, я хотела позвонить.

Я поднял глаза.

— Почему не позвонила?

— Я боялась.

— Я тоже. Но я всё равно искал.

Она заплакала, а я впервые понял, что могу одновременно жалеть человека и не пускать его обратно в свою жизнь.

Виктора нашли в служебной комнате. Он пытался сжечь документы в металлической бочке. Когда полицейские вошли, он держал в руке папку с поддельными свидетельствами о рождении.

— Вы не понимаете, кто я, — кричал он.

— Теперь понимаем, — ответил следователь.

На следующий день новость о похищении детей появилась во всех газетах. Проверка обнаружила счета, поддельные документы и переписку Виктора с людьми, которые годами перевозили детей из одного приюта в другой.

Марину не арестовали. Она дала показания, призналась в своём молчании и согласилась пройти лечение. Её страх не отменял причинённого вреда, но впервые она перестала прятаться за ним.

Хуже всего для Виктора оказалось не задержание.

Через неделю он услышал запись собственными ушами в кабинете следователя. Там звучал его голос, холодный и уверенный: «Он уже сдался». Виктор слушал до конца, потом прошептал:

— Я не так сказал.

Следователь выключил запись.

— Именно так. Ваш голос. Ваши слова.

В тот же день я вошёл в кабинет Виктора в здании компании. На стене всё ещё висел его огромный портрет с бокалом шампанского. Стол был пуст. Только в ящике осталась фотография, где мы стояли рядом на открытии первого офиса.

Я перевернул её лицом вниз.

Не из мести.

Просто больше не хотел видеть человека, которому когда-то доверял.

Через три месяца мы переехали в небольшой дом на окраине Милуоки. Я продал пентхаус в Чикаго. Там было слишком много комнат, в которых я ждал шагов, никогда не слыша их.

Лукас сначала спал с включённым светом. По ночам он просыпался и спрашивал, заперта ли дверь. Я отвечал, что заперта, но мы всё равно проверяли замок вместе.

Эмили временно поселилась у нас через службу защиты детей. Она получила отдельную комнату с жёлтыми шторами и коробкой цветных карандашей. Первую неделю она складывала хлеб в тумбочку, пряча его под полотенце.

Я не ругал её.

Каждый вечер мы оставляли на кухне свежую булочку и стакан молока. Со временем хлеб перестал исчезать ночью.

Я больше не носил дорогие костюмы каждый день. Утром отвозил детей в школу, днём консультировал небольшие компании, а вечером помогал в приюте, где Эмили училась доверять взрослым.

Лукас снова начал рисовать. На одном рисунке он изобразил трёх людей под большим жёлтым зонтом. Над ними шёл дождь, но лица были улыбающимися.

— Это мы? — спросил я.

— Да, — ответил он. — А это место, где дождь больше никого не пугает.

Зимой выпал первый снег. Эмили выбежала во двор в красных варежках, а Лукас бросил в меня снежок. Я сделал вид, что не успел увернуться.

Телефон зазвонил поздно вечером.

На экране было сообщение от Марины.

«Я закончила давать показания. Врач говорит, что мне становится лучше. Можно мне увидеть Лукаса? Я не прошу вернуть всё. Только десять минут».

Я долго смотрел на экран.

Потом написал: «Когда Лукас сам будет готов. Не раньше».

Она ответила почти сразу: «Я понимаю».

Я удалил переписку не из злости. Просто разговор был окончен.

На следующий день Лукас нашёл в ящике мой старый пиджак. К металлической молнии всё ещё был прикреплён маленький брелок-паровозик, потемневший от дождя и времени.

— Ты сохранил его? — спросил сын.

— Да.

— Почему?

Я присел рядом.

— Потому что однажды он напомнил мне, что путь домой ещё не закончен.

Лукас снял брелок и прикрепил его к своему школьному рюкзаку.

Эмили подошла и протянула мне свежую булочку.

На этот раз она была целой.

— Это тебе, — сказала она. — Я уже не боюсь, что останусь голодной.

Я взял хлеб, а потом разломил его на три равные части.

За окном медленно падал снег. Маленький паровозик звякнул на рюкзаке Лукаса, когда он выбежал во двор.

Домой мы всё-таки вернулись.