ЧАСТЬ 4

Палата моей матери вскрылась изнутри.

Кейн прочитал сообщение дважды.

— Что значит «изнутри»? — спросила я.

— Дверь заперли изнутри, — ответил Виктор. — Но охранник лежит в коридоре.

Я почувствовала, как медный ключ в моей ладони впился в кожу.

— Мама там одна.

— Уже нет, — сказал Кейн.

Он поднял телефон.

— Виктор, перекрой больницу. Никого не выпускать. И позвони заведующей: если кто-то приблизится к палате, пусть говорит со мной напрямую.

— А старый театр?

— Мы едем туда.

— Один?

— Нет.

Кейн посмотрел на меня.

— Она едет со мной.

Я сглотнула.

— Я не собираюсь быть приманкой.

— Вы уже приманка. Разница в том, что теперь вы будете знать, где стоит капкан.

Через четыре минуты мы спустились в подземный гараж. Мокрый бетон блестел в желтом свете ламп. У черного автомобиля стояла женщина-врач, прижимая к груди чемоданчик.

— Я поеду с вами, — сказала доктор Моралес.

— Нет, — ответил Кейн. — Останьтесь с моей охраной и следите за больницей.

— Вы доверяете ей? — спросила доктор, кивнув на меня.

— Я доверяю тому, что она хочет найти мать.

Он открыл для меня дверь.

В машине пахло кожей и холодным металлом. Я сидела рядом с ним, сжимая сумочку на коленях.

— Почему вы не вызовете полицию? — спросила я.

— Потому что половина людей Эдгара уже купила полицию.

— А вторая половина?

— Слишком напугана, чтобы помочь.

— Тогда как вы победите?

— Не победю. Докажу.

Через двадцать минут мы подъехали к старому театру. Он стоял между пустыми складами, с облупившимися колоннами и выбитыми афишными витринами.

Внутри пахло пылью и влажной древесиной.

Эдгар Кейн ждал на сцене. Ему было семьдесят два, но он держался прямо, как человек, привыкший видеть чужой страх раньше, чем его замечали в нем самом.

Ричард стоял рядом.

У него были те самые серебряные запонки.

Он улыбнулся мне.

— Лили, вы все-таки пришли.

— Где моя мать?

— В безопасности, если ваш начальник будет послушным.

Кейн положил папку на край сцены.

— Отпусти ее.

Эдгар тихо рассмеялся.

— Ты всегда думал, что можешь разговаривать со мной как с равным.

— А ты всегда думал, что я не замечу, как ты продаешь людей.

— Ты получил все благодаря мне.

— Нет. Я получил только страх. Все остальное я построил сам.

Ричард спустился со сцены и направил оружие на меня.

— Довольно семейных разговоров. Папка сюда.

Кейн не двинулся.

— Ты записал мой голос, — сказал я Ричарду. — Но забыл, что на ужине говорила не только я.

Его улыбка исчезла.

Я достала из сумочки маленький металлический предмет, похожий на пуговицу.

— Вот запись, на которой вы с Эдгаром приказываете меня убить.

Ричард побледнел.

— Блеф.

— Нет, — ответил Кейн. — И она уже отправлена не одному человеку.

Эдгар резко посмотрел на племянника.

— Ты сказал, что устройство уничтожено.

— Я его не видел, — выдохнул Ричард.

— Ты сказал, что она ничего не знает.

В театре стало тихо.

Я услышала собственный голос из маленькой пластинки:

— Девушка войдет первой. Если Кейн выживет, она подпишет признание.

Потом голос Эдгара:

— Если Кейн выживет, убейте и девушку.

Ричард опустил оружие на несколько сантиметров.

— Это монтаж.

— Тогда объясни, почему на записи слышен твой кашель, — сказал Кейн.

Ричард открыл рот и замолчал.

В этот момент в боковые двери ворвались люди Виктора. За ними появились сотрудники следственного управления и доктор Моралес.

Эдгар поднял руки первым.

— Ты не посмеешь арестовать собственную семью.

— Посмею, — ответил Кейн. — Потому что ты сам перестал быть семьей, когда приказал убить ее мать.

Ричард бросился к выходу. Виктор сбил его с ног, и серебряная запонка отлетела по деревянному полу.

Я смотрела, как на его руки надевают наручники.

Не было радости.

Только усталость.

Кейн подошел ко мне.

— Вы в порядке?

— Я буду, если мама жива.

— Она жива.

— Откуда вы знаете?

Он показал телефон. Сообщение от докторши пришло минуту назад: «Пациентка пришла в сознание. Спрашивает о дочери».

Я закрыла лицо руками.

Виктор подошел к Кейнy с еще одним телефоном.

— Босс, адвокат Эдгара отказался его защищать. И еще кое-что: в сейфе нашли документы о переводах на счета Ричарда.

— Сколько лет? — спросил Кейн.

— Семь.

Я подняла глаза.

— Значит, он готовил это не сегодня.

— Нет, — ответил Кейн. — Он готовил это с того дня, как вы устроились в компанию.

Позже, в больнице, мать лежала под белым одеялом. На ее запястье была капельница, а на тумбочке стояла пластиковая чашка с водой.

Она улыбнулась, увидев меня.

— Ты пришла.

Я села рядом и взяла ее руку.

— Я больше никуда не уйду без предупреждения.

— А этот мужчина?

Кейн стоял у двери.

— Он помог мне.

Мать посмотрела на него.

— Тогда пусть тоже сядет. Спасители обычно слишком долго стоят.

Впервые за эту ночь Кейн улыбнулся по-настоящему.

Утром начались звонки.

Следователи забрали папки, записи и телефоны. Руководство компании объявило внутреннюю проверку. Мой адвокат сказал, что подписанный пустой бланк больше не угрожает мне: рядом лежали доказательства подделки и принуждения.

Ричард пытался вернуть контроль.

Он звонил из изолятора через своего защитника.

— Передайте Лили, что она все неправильно поняла, — говорил адвокат.

Я ответила:

— Она поняла достаточно.

Эдгар сначала требовал встречи с Кейнoм, потом обещал деньги, потом утверждал, что его предали.

Кейн не приехал ни разу.

Через неделю я услышала запись полностью, в маленькой комнате для свидетелей. На ней были мои дыхание, шаги Ричарда и голос Эдгара. Я слушала, как они обсуждают мою мать, как называют меня «удобной девочкой», как смеются над тем, что я буду выглядеть виновной.

Тяжелее всего было услышать собственный искусственно собранный голос.

«Я открою дверь».

Я закрыла глаза.

Кейн сидел напротив.

— Это звучит так, будто я действительно сказала.

— Потому что они взяли ваши слова из разных разговоров.

— Но голос мой.

— Голос не равен воле.

Я посмотрела на него.

— Вы сами в это верите?

— Теперь — да.

Через месяц мы с матерью переехали из старого дома в небольшую квартиру у реки. Она продолжила лечение, а я устроилась помощницей в юридическую фирму, которая защищала людей, попавших в долговые ловушки.

Я больше не пила на деловых ужинах.

Не садилась спиной к двери.

И всегда проверяла номер комнаты дважды.

Однажды вечером мать сидела на кухне и раскрашивала открытку для врача. Ей стало лучше, и она снова ругалась на слишком громкий чайник.

— Ты счастлива? — спросила она.

Я подумала.

За окном шел первый снег. На подоконнике стояла моя сумочка, а рядом лежала медная заколка в форме ключа.

— Я спокойна, — ответила я. — Оказывается, это почти то же самое.

Мать улыбнулась.

Через два месяца пришло письмо от Ричарда. Он писал, что все осознал, что Эдгар заставил его, что мы могли бы начать сначала.

Я прочитала его один раз.

Потом отправила адвокату.

Внизу была всего одна строка:

«Не связывайтесь со мной больше».

Кейн иногда заходил к нам на чай. Он приносил матери апельсиновый пирог, потому что запомнил запах, который я назвала в ту ночь. Мы говорили о простых вещах: о лекарствах, работе, погоде, о том, как трудно собрать шкаф без инструкции.

Он никогда не спрашивал, простила ли я его мир.

Я никогда не обещала, что останусь в нем.

Однажды он спросил:

— Вы все еще боитесь тишины?

Я посмотрела на комнату. На чайник, тикающие часы и снег за стеклом.

— Нет, — сказала я. — Теперь я знаю, что тишина бывает разной.

Он кивнул.

Я прикрепила медную заколку к новой сумочке. Маленький ключик блеснул под светом лампы.

Когда-то я держалась за него, чтобы не рассыпаться от страха.

Теперь он просто напоминал мне, что дверь можно закрыть самой.

И я закрыла ее.

Пропустили начало?