ЧАСТЬ 4 — Я исчез в Йосемити на глазах у друзей, а через три года один их взгляд заставил меня снова замолчать

ЧАСТЬ 4

В письме было всего четыре страницы, но мне хватило первой строки, чтобы перестать дышать.

«Если Итан найден, не позволяйте Саре узнать, что произошло в тот вечер».

Я посмотрел на мать.

Она стояла у окна и держала себя за локоть. На стекле отражалось её лицо — уставшее, постаревшее за несколько часов.

— Сара? — спросил Ламберт.

Она не обернулась.

— Я не знала, что он заберёт его.

У меня внутри стало пусто.

— Кто?

— Твой отец, — сказала она. — Марк хотел заставить тебя замолчать о станции. Но он не думал, что Вейл зайдёт так далеко.

Ламберт прочитал дальше. Марк Харлоу три года назад обнаружил, что его частная медицинская компания незаконно финансировала исследования Вейла. Вейл обещал создать метод восстановления людей после тяжёлых травм и изоляции. Марк боялся не за сына.

Он боялся, что потеряет компанию.

В тот день у озера Миррор Маркус должен был отвести меня к старой станции. Его отец пообещал, что там мне покажут редкое оборудование. Маркус согласился, потому что Вейл шантажировал его долгами и фотографиями, которые мог отправить в полицию.

Но Марк знал больше всех.

Он видел отчёты.

Он знал, что прежние участники не вернулись.

— Где он сейчас? — спросил я.

Ламберт ответил не сразу.

— В своём доме. Мы уже направили туда группу.

Телефон детектива зазвонил.

— Ламберт, — сказал он. — Докладывайте.

Я видел, как менялось его лицо.

— Он уехал?

Пауза.

— Нет, сэр. Дом пуст. Машина в гараже. Но на кухонном столе включён диктофон.

Ламберт включил громкую связь.

Сначала раздалось шипение.

Потом голос моего отца.

— Итан, если ты слышишь это, значит, Эдриан провалился. Ты всегда был упрямее, чем я рассчитывал. Но ты ещё не понимаешь, что случилось в лесу. Маркус не был единственным, кто помогал нам.

Мать зажала рот ладонью.

Я почувствовал, как пальцы впиваются в простыню.

— Кто ещё? — спросил я, хотя отец не мог меня слышать.

Запись продолжалась.

— В тот день ты не должен был стать пациентом. Ты должен был подписать документы. После твоего отказа Вейл решил использовать тебя иначе. А человек, который подал ему сигнал возле сосен, был…

Запись оборвалась.

Ламберт ударил ладонью по столу.

— Нам нужно найти Маркуса.

Но Маркус сам пришёл в участок через двадцать минут.

Он выглядел так, будто не спал трое суток. На нём была та же походная куртка, которую я помнил по лесу. На правом рукаве темнело пятно дождя.

— Я хочу всё рассказать, — сказал он.

— Сначала сядь, — ответил Ламберт.

— Я не могу. Он уже знает, что я пришёл.

— Кто?

Маркус посмотрел на меня.

— Мой отец. И человек, который подал сигнал.

Он достал из кармана старую фотографию. На ней мы четверо стояли возле указателя тропы. За нами виднелась машина службы охраны парка.

— Сигнал подал не я, — сказал Маркус. — Я привёл Итана к станции, но потом испугался и ушёл. Когда вернулся, его уже не было. Я слышал свист. Его подал лесничий Томас Грей.

Имя совпало с последней строкой письма.

Томас Грей был первым сотрудником, который прибыл на место исчезновения. Он руководил поисками, убрал собак с каменной террасы и настоял, что Итан, вероятнее всего, сорвался в ущелье.

Три года он получал зарплату за то, чтобы никто не нашёл подземную станцию.

Его задержали на рассвете у автобусной остановки. В рюкзаке нашли карты, ключи и старый фотоаппарат Хлои.

Хлоя тоже пришла в участок.

Она не пыталась оправдываться.

— Я дала Марку фотографию, — сказала она. — Думала, что это просто шантаж. Марк хотел заставить твоего отца продать долю компании. Я не знала, что тебя похитят.

— Почему ты молчала три года?

Хлоя заплакала.

— Потому что Вейл прислал мне запись, где ты просишь не искать тебя. Я поверила. Я была трусихой.

Я смотрел на неё и понимал: у каждого из них была своя причина. Но ни одна причина не возвращала мне годы.

Через неделю начались первые слушания.

Марк признал вину в финансировании незаконных исследований и сокрытии похищения. Вейл получил пожизненный срок. Томас Грей заключил соглашение со следствием и показал, где находились остальные помещения станции. Там нашли документы ещё шести пропавших людей.

Я не присутствовал на всех заседаниях.

Мне хватило одного.

Вейла привели в зал под конвоем. Он посмотрел на меня и улыбнулся той же спокойной улыбкой, которой когда-то улыбался над металлическим лотком.

— Ты всё равно вернёшься ко мне, — сказал он. — Люди не умеют жить после того, что я с ними сделал.

Я ответил:

— Я научился жить не благодаря вам.

Тогда он впервые отвёл взгляд.

Самым тяжёлым оказался не суд.

Самым тяжёлым был пустой дом.

Через два месяца я приехал туда вместе с матерью забрать вещи. В моей комнате всё осталось так, будто я просто вышел на прогулку. На столе лежали университетские буклеты. На полке пылился старый фотоаппарат. А в ящике нашлась моя треснувшая солнцезащитная очки — та самая, которую поисковики обнаружили на камне.

Левое стекло было испещрено маленькой дугой царапины.

Я взял её в ладонь и вспомнил, как три года назад оставил очки на скале. Я не сделал это сам. Вейл положил их туда, чтобы все поверили в падение.

Я долго смотрел на царапину.

Потом положил очки обратно.

Через пять месяцев я переехал в город у океана. Не потому, что хотел забыть лес. Просто мне нужен был горизонт, который нельзя закрыть соснами.

Я начал работать в мастерской по ремонту фотоаппаратов.

Первые недели руки дрожали от каждого металлического щелчка.

Потом я привык.

Я научился заменять линзы, чистить затворы и спокойно закрывать двери. По ночам всё ещё просыпался от свиста, но теперь рядом лежал телефон, а не ремень на запястьях.

Сара приезжала по субботам.

Она приносила суп, слишком много хлеба и всё время спрашивала, не нужно ли мне что-нибудь.

Однажды она спросила:

— Ты когда-нибудь простишь меня?

Я долго молчал.

— За что именно?

— За то, что я знала о страхах Марка и всё равно убеждала себя, что это не касается тебя.

Я посмотрел на её руки.

— Я не знаю, смогу ли простить. Но я больше не хочу жить твоим наказанием.

Она кивнула.

Это был первый разговор, после которого мы обе не плакали. Я мужчина, но рядом с матерью в тот день снова почувствовал себя мальчишкой, которому наконец разрешили не быть сильным.

Маркус получил условный срок и обязательное участие в программе помощи похищенным. Мы не стали друзьями.

Но однажды он прислал мне письмо.

«Я не прошу вернуться. Просто хочу, чтобы ты знал: я каждый день слышу тот свист».

Я не ответил.

Не из жестокости.

Просто некоторые двери закрываются не хлопком, а тишиной.

Через год после моего возвращения я впервые вошёл в лес. Это был небольшой парк за городом, не Йосемити. Деревья стояли редко, между ними падал золотой свет.

Я взял с собой треснувшие очки.

Не надел их.

Просто положил в карман.

Со мной шёл сын моей сестры, шестилетний Ной. Он прыгал через корни и рисовал в блокноте кривые дома с огромными окнами.

— Дядя Итан, а ты раньше боялся деревьев?

— Иногда.

— А теперь?

Я посмотрел на солнечное пятно на земле.

— Теперь я боюсь только тех людей, которые прячутся за ними.

Ной подумал и протянул мне рисунок. На нём был человек у большого синего озера. У человека не было рта, зато над головой светило солнце.

— Я нарисовал тебя улыбающимся, — сказал он.

Я коснулся бумаги.

— Спасибо.

— Но у тебя же нет зубов.

Он сказал это без жалости, просто как факт.

Я впервые рассмеялся настоящим смехом.

Через несколько дней пришло последнее сообщение от Марка.

Он писал из тюрьмы. Просил встречи. Говорил, что нашёл документы, которые могут очистить его имя. Обещал рассказать, где Вейл хранил остальные записи.

Я прочитал письмо утром в мастерской, рядом с коробкой линз.

Потом ответил одной строкой:

«Я больше не буду приходить туда, где меня ждёт прошлое».

И удалил сообщение.

Вечером я закрыл мастерскую. На улице шёл первый снег. Он ложился на тротуар, на вывеску, на мои ладони.

Я достал из кармана очки.

Треснувшее стекло поймало свет фонаря и на мгновение стало похожим на тонкую серебряную улыбку.

Я положил очки на подоконник, рядом с рисунком Ноя.

И впервые за много лет оставил дверь открытой.

Я больше не был пациентом номер один.