ЧАСТЬ 4

— Даниэль, полиция уже получила копию записи. Но есть ещё одна проблема. Сегодня утром отец оформил доверенность на человека, который собирается приехать сюда за вашей матерью…

Нотариус закончил говорить в 17:18.

Отец бросился к телефону.

— Отмените всё немедленно!

— Уже поздно, — ответил нотариус. — Копии переданы следователю.

— Вы не понимаете, это семейное дело!

— Нет, Рохелио. Это уже дело закона.

Отец набрал номер своего адвоката. Мы слышали только его сторону разговора.

— Ты должен приехать сейчас.

Пауза.

— Я сказал, что заплачу.

Ещё пауза.

— Не смей бросать меня!

Он медленно опустил телефон.

— Он отказался, — прошептал отец.

Никто не ответил.

Через двадцать минут у ворот остановилась полицейская машина. Мать сидела возле окна, завернувшись в зелёный шерстяной платок. Она не плакала. Только держала спину непривычно прямо.

— Тереса Рохелио Эрнандес? — спросил следователь.

— Да.

— Нам нужно задать несколько вопросов.

Отец шагнул между ними.

— Сначала поговорите со мной.

— Мы уже слишком долго говорили с вами, — сказал следователь.

Рохелио попытался улыбнуться.

— Мой сын всё неправильно понял.

Я включил диктофон.

Из маленького динамика раздался его собственный голос:

«Тереса подпишет всё, что я скажу. У неё нет денег на адвоката, а сын испугается за её давление».

Отец застыл.

Он услышал себя со стороны.

На его лице исчезла привычная уверенность. Он посмотрел на мать, потом на меня.

— Даниэль, выключи это.

— Это говорил ты.

— Я был зол.

— Ты говорил это спокойно.

— Я не хотел причинить вам вред.

Мать поднялась.

— Ты хотел, чтобы я ничего не знала. Это и есть вред.

Следователь попросил отца пройти с ним для объяснений. Рохелио ещё несколько раз пытался вернуть власть прежним голосом.

— Я ваш отец!

— Я не спорю, — ответил я. — Но это больше не даёт тебе права распоряжаться нашей жизнью.

Он ушёл через двор, мимо свадебных фонариков, которые так и не успели снять. Один из них зацепился за его плечо и погас.

В комнате отца мы нашли папку с доверенностью. Она была оформлена на его двоюродного брата, который должен был отвезти мать в частную клинику и добиться подписи под новым договором. Никакой клиники не существовало. Это была попытка спрятать её от нотариуса и заставить подписать бумаги без свидетелей.

Эрнесто приехал вечером.

— Я верну долг, — сказал он отцу, когда тот позвонил из участка. — Но больше не буду молчать.

— Ты предал меня.

— Нет. Я слишком долго предавал себя.

Мариана стояла на кухне и складывала документы в прозрачные папки. Впервые за много недель она не оглядывалась на дверь.

— Ты собираешься остаться здесь? — спросила она.

Я посмотрел на мать.

— Пока ей нужна помощь.

— А потом?

— Потом мы начнём жить не вокруг его страха.

Через два дня адвокат, которого мы нашли для матери, сообщил, что продажу участка приостановили. Экспертиза подтвердила подделку. Запись диктофона, договор, банковские переводы и показания Лорены сложились в одну картину.

Отец пытался утверждать, что Лорена всё придумала из ревности, а запись вырвана из контекста. Но контекстом стали его подписи, переводы и доверенность.

Самым тяжёлым оказался не разговор с полицией.

Самым тяжёлым был следующий понедельник.

Я вошёл в отцовскую комнату, чтобы забрать инструменты. На стене осталось светлое прямоугольное пятно от снятой фотографии. На тумбочке лежал один носок, а под кроватью перекатывалась пустая коробка от таблеток.

Комната была пустой.

Я достал из кармана медный жетон с номером мастерской. Когда-то отец выжег на нём цифры старым паяльником и сказал: «Чтобы ты всегда знал, откуда начал».

Я положил жетон на подоконник и вдруг понял, что впервые не хочу забирать его.

Через три месяца мы переехали с матерью в небольшой дом в другом районе. У неё появилась швейная машина, две постоянные заказчицы и привычка каждое утро открывать окно ещё до кофе.

Она стала зарабатывать сама.

Однажды в воскресенье мы сидели на крыльце. Мариана принесла лимонад, а её племянник Томас рисовал мелом на бетоне жёлтый дом с большим красным солнцем.

— Дядя Даниэль, а почему у этого дома нет забора? — спросил он.

Я посмотрел на мать.

Она улыбнулась.

— Потому что в нём никто никого не запирает, — сказала она.

Я устроился на новом месте в мастерской в соседнем городе. По утрам пахло железом, маслом и свежим хлебом из пекарни напротив. Я больше не проверял телефон каждые пять минут. Не прислушивался к шагам в коридоре. Не гадал, какую правду от меня скрывают.

Мариана вернулась к работе. По вечерам она приносила домой рисунки детей. На одном из них мы были изображены втроём: она, я и моя мать. Над нами было написано: «Люди, которые говорят правду».

Мы оставили рисунок на холодильнике.

Отец получил условный срок, обязанность возместить деньги и запрет приближаться к материнским документам и участку. Лорена дала показания и уехала к сестре в другой город. Эрнесто сохранил землю и смог оплатить дочери учёбу.

Никто из нас не праздновал чужое падение.

Мы просто перестали подхватывать его, когда он сам шагал в пустоту.

Весной отец прислал мне письмо. Я узнал его почерк по тяжёлому нажиму на буквах.

«Сын, я ошибся. Я всё исправлю. Вернись, поговорим по-мужски».

Внизу он приписал: «Семья должна быть вместе».

Я прочитал письмо дважды. Потом позвонил матери.

— Ты хочешь, чтобы я ему ответил?

Она долго молчала.

— Ответь только за себя.

Я взял ручку.

«Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений. Я желаю тебе здоровья, но возвращаться не стану».

Мариана стояла рядом, пока я складывал письмо в конверт.