ЧАСТЬ 4 — Меня пригласили на опасный ужин, чтобы унизить перед мафией, но когда я вошла, улыбка хозяина исчезла

ЧАСТЬ 4

Записка лежала на полу возле сейфа.

Всего три слова.

«Она всё помнит».

Доминик смотрел на них так, будто буквы могли изменить смысл, если он достаточно долго не будет моргать.

Я забрала лист.

Бумага была влажной, на краю виднелось тёмное пятно.

— Это почерк моей матери, — сказала я.

Грант дёрнулся.

— Она не могла написать это.

— Вы только что утверждали, что она почти ничего не понимает.

— Она больна.

— Но не глупа.

В коридоре раздались быстрые шаги.

Дверь зимнего сада открылась, и внутрь вошли два человека Николая. За ними стояла прокурор Лидия Орлова, женщина с короткими светлыми волосами и папкой, прижатой к груди.

— Мисс Харт, мы нашли вашу мать, — сказала она.

Я шагнула к ней.

— Где?

— В старом доме смотрителя возле северного причала. Жива. Её охранял человек, который пытался продать книги учёта.

Я закрыла глаза.

Воздух вернулся в лёгкие, но вместе с ним пришла такая слабость, что пришлось опереться на стол.

— Она ранена?

— Обезвоживание, ушиб плеча. Сейчас её везут в больницу.

Я кивнула.

Доминик подошёл к прокурору.

— Вы арестовываете меня?

— Пока нет.

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что вы сами открыли нам доступ к бухгалтерии и подтвердили местонахождение архивов.

— Я ничего не подтверждал.

— Вы только что сказали при свидетелях: «Грант убил моего отца, чтобы сохранить сеть». Это записано.

Доминик перевёл взгляд на мой компас.

— Вы записывали всё.

— Не всё, — ответила я. — Только самое важное.

В ту ночь начали звонить телефоны.

Сначала у Гранта.

Он отвечал, обещал, угрожал, требовал встречи. Каждый следующий разговор был короче предыдущего.

Потом зазвонил телефон Доминика.

Он слушал молча.

— Нет, — сказал он. — Не переводите деньги.

Пауза.

— Я сказал, не переводите.

Ещё пауза.

— Потому что компания больше не принадлежит вам.

Он отключил связь.

— Они ушли, — сказал я.

— Все?

— Те, кто умеет считать, уходят первыми.

Доминик посмотрел на Гранта.

— Адвокат уже едет, — сказал тот.

Через двадцать минут приехал Артур Белл, семейный адвокат Вейлов. Он вошёл раздражённым, с кожаным портфелем и мокрыми от снега плечами.

— Доминик, мы должны немедленно обсудить линию защиты.

— Сначала скажи, что Грант сделал с книгами.

Адвокат замолчал.

— Я не участвовал в его действиях.

— Но знал о них?

Белл посмотрел на меня.

— Мисс Харт, вы не понимаете последствий.

— Понимаю. Поэтому все копии уже отправлены в прокуратуру.

Он медленно поставил портфель на стол.

— Тогда я больше не могу вас представлять.

— Вы представляли не меня.

— Именно поэтому я ухожу.

Он развернулся к двери.

— Артур, — сказал Доминик.

Адвокат остановился.

— Я не буду защищать человека, который продолжает лгать даже после того, как его ложь записана, — произнёс он. — И вас тоже, если вы думаете, что молчание теперь спасёт компанию.

Когда дверь закрылась, Грант засмеялся.

Нервно. Громко. Почти истерично.

— Вы все думаете, что победили? — спросил он. — Вы не знаете, сколько людей в городе зависит от меня.

Николай включил запись.

На ней звучал голос Гранта из коридора:

— Старуха уже почти ничего не понимает. Заберём папку, и вопрос закрыт.

Грант слушал самого себя.

Сначала он улыбался.

Потом улыбка исчезла.

Потом он прошептал:

— Я этого не говорил.

— Вы говорили, — ответила я.

— Нет.

— Мы слышим ваш голос.

Он посмотрел на Доминика.

— Скажи им, что это монтаж.

Доминик не ответил.

— Ты же мой двоюродный брат.

— Именно поэтому я столько лет не хотел замечать очевидное.

Грант опустил руки.

На рассвете его увели через служебный вход. Без криков. Без камер. Только холодный ветер, мокрый камень и металлический звук наручников.

Доминик остался стоять у окна.

— Вы получили то, чего хотели, — сказал он.

— Я хотела, чтобы моя мать осталась жива.

— И чтобы меня уничтожили?

— Я хотела, чтобы вы перестали уничтожать других.

Он кивнул.

Через два дня я сидела в больничной палате возле матери. За окном шёл первый снег.

Она выглядела маленькой и уставшей, но глаза были ясными.

— Ты пришла в платье, — сказала она.

— Да.

— Значит, наконец перестала прятаться.

Я улыбнулась и сжала её пальцы.

— Я испугалась.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Страх напоминает, что ты живая. Только не позволяй ему выбирать за тебя.

Я рассказала ей всё. Про ужин. Про Доминика. Про книги. Про Гранта.

Она слушала, закрыв глаза.

— Твой отец знал, что его убьют, — сказала она. — Но думал, что успеет защитить Доминика.

— Он не защитил его.

— Иногда человек должен сам открыть глаза.

— А если не открывает?

Мать повернула голову к окну.

— Тогда ты не обязана стоять рядом и держать его за руку.

Через три недели я переехала из Манхэттена в небольшой городок на севере штата. Нашла работу финансовым консультантом в благотворительном фонде. По утрам я больше не готовила кофе Доминику.

Я готовила его себе.

Кухня была крошечной. Чайник свистел слишком громко. На подоконнике рос базилик, который я постоянно забывала поливать.

Но это была моя кухня.

Мать постепенно восстанавливалась. Она не стала прежней, и я не ждала от неё этого. Мы вместе раскладывали пазлы, спорили из-за новостей и по воскресеньям ходили в маленькую булочную у вокзала.

Однажды она спросила:

— Ты скучаешь по нему?

Я поняла, что знаю, о ком она говорит.

— Иногда.

— По человеку или по тому, кем он мог стать?

— По второму.

Мать кивнула.

— Это проходит.

Доминик не сел в тюрьму в тот же день. Сначала он передал прокуратуре счета, имена и ключи от складов. Потом отказался от управления компанией. Несколько месяцев он давал показания.

Грант получил срок за похищение, вымогательство, подделку документов и убийство отца Доминика.

Доминик тоже не избежал наказания. Он признал участие в финансовых преступлениях и согласился на сделку со следствием. Его приговорили к нескольким годам заключения, но перед этим он успел распустить сеть, которую унаследовал.

Я не радовалась его падению.

Я просто перестала подставлять плечо под чужую вину.

Через полгода мне пришло письмо.

На конверте не было обратного адреса. Внутри лежала фотография пустого кабинета на сорок первом этаже. На моём бывшем столе стояла чашка с остывшим кофе.

На обороте Доминик написал: «Я наконец понял, почему ты всегда сидела спиной к окну».

Ниже была просьба приехать.

Я долго держала письмо в руках.

Потом ответила:

«Я больше не живу там. И не хочу возвращаться».

Это был мой единственный ответ.

Последний.

В тот вечер мать попросила меня достать коробку с университетскими вещами. Я нашла внутри старую ленту с выпускной медалью, фотографии и тот самый металлический компас.

Стрелка давно застряла между севером и западом.

Я положила его на подоконник, рядом с горшком базилика.

Снаружи медленно падал снег.

Я смотрела, как белые хлопья стирают следы на дороге, и впервые не пыталась понять, куда ведёт чужой путь.

Я выбрала свой.

И компас больше не был нужен.