ЧАСТЬ 4

Лусия не успела договорить. Телефон снова зазвонил, и на этот раз она включила громкую связь.

— Говорите, — сказала она.

— Мы нашли в кабинете господина Сальгадо нотариально заверенное заявление, — доложил мужчина. — В нём госпожа Даниэла указана как единственный человек, ответственный за финансовые обязательства нескольких компаний.

У меня похолодели пальцы.

— Когда оно составлено? — спросила я.

— Сегодня утром. Но дата стоит месячной давности.

Маурисио пытался заранее переложить на меня все долги.

Даже после того, как меня ударил, он думал не о моём лице, а о том, как спасти свои деньги.

Лусия быстро отдала распоряжения и отключилась.

— Не подписывайте ничего, — сказала она. — И не разговаривайте с ним без адвоката.

— Он будет звонить.

— Пусть звонит. Каждое слово может стать доказательством.

Она оказалась права.

Через двадцать минут, когда я сидела в машине Виктора перед клиникой, телефон начал вибрировать.

Маурисио.

Я не ответила.

Следом пришло сообщение: «Ты не понимаешь, что делаешь. Отзови заявление, пока ещё можешь».

Потом второе: «Тереса сказала, что ты сама подписывала бумаги».

Третье было длиннее: «Если дело пойдёт дальше, твои родители потеряют всё».

Виктор посмотрел на экран.

— Он пугает тебя.

— Да.

— Боишься?

Я убрала телефон в сумку.

— Уже нет. Теперь я знаю, что страх — это тоже инструмент. Они пользовались им, пока я думала, что он принадлежит мне.

Утром мы приехали в следственный отдел. На стенах пахло свежей краской, а в коридоре гудел старый кондиционер. Маурисио сидел в комнате для опросов рядом с адвокатом. Тереса была за стеклом в соседнем кабинете.

Адвокат Маурисио поднялся мне навстречу.

— Госпожа Эрнандес, мой клиент готов урегулировать ситуацию без осложнений.

— Он предлагает вернуть деньги?

— Он предлагает мир.

— Мир начинается с того, что человек признаёт удар.

Адвокат поджал губы.

— Вы тоже повысили голос.

Я посмотрела на него.

— Я повысила голос. Он поднял руку. Не смешивайте эти вещи.

Адвокат сел обратно.

— Тогда мне нечего вам сказать.

— Это взаимно.

Через час следователь включил запись с камеры отеля. На экране я увидела себя: белое платье, пятно вина, падение, руку Маурисио, лица гостей.

Потом прозвучал его голос.

«Ты здесь никто».

«Я сделаю так, что тебе негде будет жить».

«Моя мать решит, кто ты такая».

Я слышала эти слова раньше. Но когда они прозвучали из динамика, без его улыбки и без привычного запаха алкоголя, они стали чужими и страшными.

Маурисио сидел напротив. Его лицо отражалось в чёрном стекле монитора.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Он молчал.

— Это ваш голос?

Маурисио опустил голову.

— Да.

Я заметила, как его рука сжалась в кулак.

— И вы подтверждаете, что ударили госпожу Эрнандес?

Он посмотрел на меня.

— Я был вне себя.

— Вы были уверены, что вам всё сойдёт с рук, — сказала я.

Следователь продолжил просмотр. Было видно, как Тереса стоит у сцены и смеётся, пока я лежу на полу. Как она приказывает музыкантам продолжать. Как Маурисио наклоняется ко мне и угрожает.

Собственные слова впервые стали для него доказательством против него.

После просмотра ему предъявили обвинения в насилии в семье, подделке документов и мошенничестве. Тересе — обвинения в соучастии и финансовых махинациях. Следствие продолжалось несколько месяцев, но квартиру удалось защитить: суд признал кредит спорным, а банк заморозил требование до окончания экспертизы.

Вечером я вернулась в наш дом одна.

В спальне всё осталось на своих местах. На тумбочке лежали его часы. В шкафу висели костюмы. На полке стояла фотография с нашей свадьбы, где Маурисио улыбался, а я смотрела на него так, будто рядом со мной был самый надёжный человек в мире.

Я сняла фотографию с полки.

Поставила её лицом к стене.

Потом открыла ящик и нашла маленький медный жетон в форме кукурузного початка. Он выпал из моей сумки во время удара, а я даже не заметила.

Я подняла его с пола и зажала в ладони.

Это была первая вещь, которую я вернула себе.

Через три недели я переехала к родителям в Идальго. В их доме пахло печёными лепёшками, древесным дымом и влажной землёй после полива. Мать каждый вечер спрашивала, не болит ли губа. Отец чинил старый забор и делал вид, что не смотрит на меня слишком часто.

Однажды мы сидели на крыльце, и он спросил:

— Ты жалеешь?

Я долго молчала.

— Я жалею только о том, что поверила им раньше, чем себе.

— А теперь?

— Теперь я себе верю.

Через два месяца я устроилась бухгалтером в небольшой строительной компании в соседнем городе. Я выбрала эту работу не случайно. Мне хотелось каждый день видеть честные цифры и знать, что за ними не прячется чья-то ложь.

Я снова начала ходить по утрам. Купила голубую кружку. Научилась спать с открытым окном. По вечерам помогала матери составлять списки покупок, а по воскресеньям ездила с отцом на рынок.

Жизнь не стала громкой.

Она стала моей.

В начале зимы мне позвонил неизвестный номер.

— Даниэла, — сказал Маурисио.

Я узнала его сразу. Голос стал тише, но в нём всё ещё жила привычка требовать.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Я многое понял.

— Хорошо.

— Тереса больше не помогает. Рестораны закрыты, отец от меня отказался. Адвокат говорит, что если ты дашь показания мягче, всё может измениться.

Я посмотрела в окно. На подоконнике лежал медный жетон, а за стеклом падал первый снег.

— Я уже дала показания.

— Ты можешь всё исправить.