ЧАСТЬ 4 — В шестьдесят четыре я перестал приходить к детям без приглашения, но один телефонный звонок заставил дочь побледнеть

ЧАСТЬ 4

— …вашей квартиры, — закончил голос в телефоне.

Я стоял в коридоре Эвы, слушая, как сотрудники опрашивают Габора в соседней комнате. У стены лежал сломанный самолёт Матео, а на ковре блестела капля дождя, занесённая чьей-то обувью.

— Какой ещё договор? — спросил я.

— Кредитное обеспечение. По нашим данным, квартира была указана как залог четыре месяца назад.

Я посмотрел на Эву.

Она закрыла глаза.

— Я ничего не подписывала, — сказала она.

— Значит, подделаны обе подписи, — ответил сотрудник банка. — Нам нужно, чтобы вы немедленно приехали.

Габор услышал последние слова и дёрнулся.

— Не слушайте их! Это ошибка банка!

— Тогда ты легко всё объяснишь, — сказал следователь.

— Мне нужен адвокат.

Его адвокат приехал через сорок минут. Он был высоким мужчиной с мокрым портфелем и постоянно поправлял узел галстука.

Он выслушал Габора, посмотрел на запись и попросил поговорить с ним в стороне.

Через две минуты адвокат вернулся.

— Я не могу вас представлять.

Габор уставился на него.

— Ты что сказал?

— Вы скрыли от меня наличие записи и договора с посредником. Это конфликт интересов. Найдите другого защитника.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты меня защищал!

— Я не могу защищать человека, который продолжает лгать даже после того, как его слова записаны.

Габор впервые замолчал.

В участке его посадили в комнату для беседы. Мне разрешили присутствовать, потому что документы касались моего имущества. На столе стоял пластиковый стакан с водой, а под потолком мерцала лампа.

Следователь включил запись.

— Подпись сойдёт. Старик всё равно ничего не проверит.

Габор сидел напротив меня.

Сначала он смотрел в пол. Потом поднял голову.

— Я не это имел в виду.

— А что ты имел в виду?

— Ты всегда был против меня.

— Я помогал тебе.

— Ты помогал Эве. А потом ждал, что она будет выбирать тебя.

— Мне не нужно было, чтобы она выбирала. Мне нужно было, чтобы ты не делал её заложницей своих долгов.

Следователь снова включил запись.

Голос Габора звучал спокойно, уверенно, почти буднично. Теперь он слышал себя со стороны. Слышал, как называет меня стариком. Слышал, как говорит о моей дочери, будто о вещи.

Его лицо стало серым.

— Выключите, — сказал он.

— Это ваши слова, — ответил следователь.

— Я знаю.

— Тогда объясните.

Габор провёл ладонями по лицу.

— Я думал, что смогу всё вернуть. Один кредит, потом другой. Долги росли. Посредник сказал, что дом легко продать. А потом банк потребовал залог.

— Поэтому вы подделали документы? — спросил следователь.

Габор посмотрел на меня.

— Я собирался вернуть всё.

— Когда? — спросил я.

Он не ответил.

Эва ждала меня в коридоре. Матео спал у неё на руках, обхватив шею матери. На щеке мальчика осталась полоска от слезы.

— Папа, — сказала Эва, — я не знаю, как просить прощения.

— Начни с правды.

Она кивнула.

— Я должна была позвонить ещё тогда. В первый день, когда он сказал, что ты приходил без приглашения и всем мешал. Я должна была спросить тебя, а не верить ему.

— Я тоже должен был спросить, почему ты молчишь.

— Ты приходил, а я пряталась за его словами.

Я осторожно коснулся волос Матео.

— Теперь мы не будем прятаться.

В тот вечер я вернулся к себе один. Квартира встретила меня тишиной. В комнате, где стояла гитара, остался светлый прямоугольник на стене — место, откуда я снял фотографию Эвы с выпускного. Я не выбросил её. Просто убрал в ящик, потому что пока не мог смотреть.

На кухне лежал мой медный медиатор с выцарапанной луной. Я поднял его и положил рядом с чашкой.

Телефон звонил всю ночь.

Сначала банк.

Потом незнакомый номер.

Потом мать Габора.

— Андраш, вы должны понять, он не злой человек, — говорила она. — Он просто запутался.

— Я понимаю, — ответил я. — Но распутывать это должен он сам.

Через три дня Габор попытался отменить доверенность на продажу дома, утверждая, что действовал под давлением посредника. Потом прислал мне длинное сообщение с просьбой забрать заявление.

«Ради Эвы и Матео. Мы же семья».

Я перечитал его несколько раз.

Слово «семья» больше не звучало для меня оправданием. Оно стало обещанием не лгать.

Я не ответил.

Через две недели банк подтвердил, что квартира Эвы и мой родительский дом защищены. Поддельные документы передали следователю. Посредник исчез, но его нашли в другом городе. Габору предъявили обвинение в подделке документов и мошенничестве.

Я не ходил на заседания каждый день. Мне не хотелось смотреть, как он падает. Мне было достаточно знать, что теперь его жизнь больше не держится на моём молчании.

По вечерам я снова играл на гитаре.

Сначала пальцы болели, струны фальшивили, а соседи стучали в стену. Потом мелодия стала ровнее. Я устроился помощником в мастерскую, где ремонтировали старые музыкальные инструменты. У меня появились новые знакомые: вдова портного, бывший учитель и мальчик из соседнего дома, который учился играть на мандолине.

Эва приходила по субботам.

Первое время мы разговаривали только о Матео, о покупках и погоде. Потом однажды она принесла фотографию.

На ней снова был нарисован дом, дерево и четыре фигуры.

— Матео сказал, что теперь дедушка должен быть на рисунке, — объяснила Эва.

— А где Габор?

Она долго молчала.

— Он сможет увидеть сына, если суд разрешит. Но жить с ним мы больше не будем.

Я не спросил, любит ли она его ещё. Некоторые вопросы не помогают человеку начать новую жизнь.

Прошло пять месяцев.

Наступил первый снег. Я шёл с Матео по парку, а он прыгал по белым островкам между плитами.

— Дедушка, почему ты раньше не приходил?

Я остановился.

— Я думал, что мешаю.

— Ты мне не мешаешь.

— Теперь я это знаю.

Он протянул мне варежку.

— Держи. У меня две.

Мы пошли дальше, держась за руки.

Весной Эва сняла маленькую квартиру недалеко от меня. Она устроилась в библиотеку и стала учиться на курсах бухгалтерии, чтобы больше никогда не зависеть от чужих обещаний.

Однажды вечером мне пришло последнее сообщение от Габора.

«Я всё потерял. Но ты можешь вернуть мне семью. Давай встретимся. Я изменился».

Я вышел на балкон. Во дворе дети катались на велосипедах. В окне напротив Матео показывал Эве рисунок, а она смеялась.

Я написал ответ:

«Я не могу вернуть тебе то, что ты сам разрушил. Но желаю тебе научиться жить с правдой».

Потом удалил номер.

Не заблокировал. Просто больше не ждал.

В тот вечер я достал фотографию Эвы из ящика и поставил её на полку рядом с гитарой. Рядом положил медный медиатор с выцарапанной луной — тот самый, который выпал из моей руки в день, когда я понял, что семья может молчать не от равнодушия, а от страха.

За окном снег ложился на подоконник.

Матео позвонил мне из соседней комнаты Эвы и крикнул:

— Дедушка, приходи! Теперь можно без приглашения!

Я улыбнулся, взял гитару и медный медиатор.

На этот раз дверь открыли до того, как я постучал.