ЧАСТЬ 4

Новый голос произнёс моё имя.

— Хлоя, если ты слышишь это, значит, Раф уже в доме.

Доминик повернулся к окну.

— Сколько людей снаружи? — спросил он.

— Никого, — ответил Раф.

В темноте за стеклом вспыхнули два коротких огонька. Потом ещё три.

Доминик понял первым.

— Это не мои люди.

Раф поднял пистолет выше.

— Ты больше не глава семьи.

— Ты продал меня Моретти?

— Я спасал себя.

— Ты привёл их в мой дом.

— Я привёл их к доказательствам.

Я схватила ноутбук и прижала его к груди. На экране появилось окно передачи данных. Кто-то пытался скопировать всю папку Томми.

— Если они закончат, у них будет всё, — сказала я.

— Сколько времени? — спросил Доминик.

— Две минуты.

— Раф, отойди от двери.

— Или что?

Доминик улыбнулся без радости.

— Или тебе придётся объяснить Моретти, почему ты отдал им пустой дом.

Раф на секунду замешкался.

Этого хватило.

Я бросила на пол тяжёлую бронзовую подставку для книг. Раф дёрнулся, Доминик ударил его по запястью, и оружие скользнуло под шкаф. В коридоре раздались шаги.

Я нажала на клавишу, которую заметила ещё в таблице Томми. Передача оборвалась.

— Что ты сделала? — крикнул Раф.

— Отправила копии не Моретти.

— Кому?

Я посмотрела на Доминика.

— Федеральным следователям. И журналистке, которая расследовала исчезновения портовых рабочих.

Раф побледнел.

Снаружи завыли сирены.

В дом ворвались люди в форме. Они не кричали и не размахивали оружием. Просто окружили Раф, надели на него наручники и забрали пистолет.

— Ты не имеешь права! — заорал он. — Доминик, скажи им, что я твой человек!

Доминик смотрел на него спокойно.

— Ты сам только что сказал, что я больше не твой глава.

Раф замолчал.

Через час в гостиной остались только я, Доминик и следователь по имени Мэйсон. На столе стояли три чашки, но никто не пил.

Мэйсон включил запись разговора Рафа, которую я сохранила во время передачи файлов. Мы услышали его голос снова.

«Я привёл их к доказательствам».

«Ты больше не глава семьи».

«Хлоя останется здесь».

Раф сказал всё сам.

Он услышал собственные слова из динамика и впервые понял, что никакая семья не сможет вытащить его из этой комнаты.

— Вы записали меня незаконно, — прошептал он.

— Нет, — ответил Мэйсон. — Вы сами отправили файл на сервер, который мы контролировали.

Доминик закрыл глаза.

Я посмотрела на него.

— Вы знали, что Томми собирал доказательства?

— Я знал, что он что-то скрывает. Когда он умер, я думал, что он предал меня.

— И всё равно женились на мне.

— Потому что дал слово.

— Даже если бы не было документов?

— Я бы всё равно вас защищал.

Это не звучало как признание в любви. И от этого стало честнее.

Через три дня Моретти арестовали в порту. Их бухгалтеры дали показания, когда поняли, что счета уже переданы следствию. Раф подписал признание через неделю.

Доминик отказался от сделки, которая позволяла бы ему сохранить власть.

— Я не хочу больше быть человеком, которого защищают страхом, — сказал он своему адвокату.

Адвокат закрыл папку.

— Тогда вы потеряете всё.

— Возможно.

— Ваши люди уйдут.

— Пусть.

Доминик продал часть бизнеса, распустил вооружённую охрану и передал портовые склады независимому фонду. Он оставил себе только маленькую транспортную компанию, где работали люди, не знавшие его по прозвищу и не обязанные ему молчанием.

А потом настал день, когда я собрала вещи.

Моя спальня была почти пустой. На подоконнике лежала одна фотография Томми, которую я нашла в старой папке. На кровати стояла раскрытая дорожная сумка, а рядом — медная заколка в форме кленового листа.

Доминик остановился у двери.

— Ты уезжаешь сегодня?

— Да.

— Я могу поехать с тобой.

— Нет.

Он кивнул.

— Я понимаю.

— Я не ухожу, потому что ты сделал что-то плохое.

— Знаю.

— Я ухожу, потому что впервые хочу выбрать жизнь, которая не началась с чужого страха.

Он долго смотрел на меня.

— Ты хочешь развода?

Я кивнула.

— Да.

— Я подпишу.

— Без условий?

— Без условий.

Он снял с пальца обручальное кольцо и положил его на край стола.

— Я надеялся, что когда-нибудь ты останешься не потому, что должна.

— Я тоже.

В тот вечер я закрыла дверь его дома сама.

Через четыре месяца я жила в Портленде, в маленькой квартире над булочной. По утрам меня будил запах дрожжевого теста, а не шаги охраны в коридоре.

Я устроилась аналитиком в организацию, которая помогала портовым рабочим возвращать украденные зарплаты. У меня появился зелёный кружок с трещиной на ручке, привычка ходить пешком до офиса и соседская девочка Эмма, которая рисовала мелками на моём пороге.

Однажды она протянула мне рисунок.

На нём были дом, дерево и женщина с огромными медными листьями в волосах.

— Это ты, — сказала Эмма.

— Почему у меня столько листьев?

— Чтобы ты не боялась осени.

Я улыбнулась.

В тот же вечер пришло письмо от Доминика. Не длинное. Всего одна строка.

«Я нашёл в архиве ещё одну фотографию Томми. Если хочешь, я привезу её. Если нет, больше не напишу».

Я сидела у окна, пока за стеклом падал первый снег.

Потом ответила:

«Привези и оставь у двери. Заходить не нужно».

Он приехал через неделю.