ЧАСТЬ 4

Самая страшная запись ждала его в месте, куда он собирался прийти утром.

Ночью Даниэль пытался вернуть себе контроль.

Сначала он звонил своему адвокату.

— Ты говорил, что всё законно, — прошипел он, стоя у кухонного окна.

Я сидела за столом напротив Рауля. Между нами лежали мои письма, папка и жёлтый автобусный брелок, который София когда-то подарила Мариссе.

Из телефона Даниэля донёсся усталый голос:

— Я говорил, что можно попытаться. Но если подпись поддельная, я не буду тебя защищать.

— Ты обязан.

— Я обязан не садиться рядом с тобой на скамью подсудимых.

Связь оборвалась.

Даниэль несколько секунд смотрел на погасший экран.

Потом позвонил Мариссе.

Она находилась у Терезы, в маленькой комнате для гостей. Её дети уже спали на раскладном диване.

— Скажи, что запись смонтирована, — потребовал Даниэль.

— Я не буду лгать ещё раз.

— Ты получила от меня деньги.

— Я получила обещание, что ты поможешь мне с квартирой.

— Без меня ты останешься на улице.

Марисса тихо рассмеялась. В её голосе впервые не было прежней уверенности.

— Нет, Даниэль. На улице останешься ты, если ещё раз попытаешься сделать виноватой Елену.

Он бросил телефон на стол.

Я смотрела, как аппарат от удара скользнул по деревянной поверхности и остановился у сахарницы.

— Ты могла сказать мне всё раньше, — произнесла я.

Марисса стояла у двери, мокрые волосы прилипли к щекам.

— Я боялась.

— Меня?

— Его. И себя. Я знала, что он уже взял деньги у людей, которым нельзя отказывать. Сначала он попросил меня только забирать почту. Потом заставил принести копии документов. Когда я поняла, что они собираются заложить дом, было поздно.

— Почему ты пришла именно к нотариусу?

— Потому что мой бывший муж однажды пытался подделать мою подпись. Я узнала признаки. Рауль заметил то же самое.

Я посмотрела на её руки. На указательном пальце была треснувшая кожа, а под ногтем — тонкая полоска чернил.

— Ты подписывала что-то вместо меня?

Марисса опустила глаза.

— Один раз. На черновике. Не на заявлении в банк. Я хотела понять, как это выглядит. Потом испугалась и записала разговор.

В девять утра мы приехали в банк.

Даниэль вошёл первым, в выглаженной рубашке и с лицом человека, который ещё надеется пережить бурю, если говорить достаточно спокойно.

— Моя жена сейчас подойдёт, — сообщил он сотруднице.

— Ваша жена уже здесь, — сказала я.

Он обернулся.

Я стояла рядом с Раулем, а за нами — следователь и два сотрудника полиции.

Лицо Даниэля стало серым.

— Елена, давай не будем устраивать спектакль.

— Это не спектакль. Это последний день, когда ты можешь говорить от моего имени.

Сотрудница банка открыла папку.

— Господин Даниэль, мы получили уведомление от нотариуса о подделке документов. Кроме того, служба безопасности проверила записи с камеры в вашем отделении.

На экране появилась запись месячной давности.

Даниэль входил в банк вместе с Мариссой. Он держал в руках мою папку с документами. Через несколько минут подошёл к стойке и сказал сотруднику:

«Жена после болезни плохо соображает. Она всё подпишет, если я подготовлю бумаги».

Даниэль смотрел на экран, не моргая.

Он услышал собственный голос со стороны.

Услышал, как легко произносил слова о моей болезни.

Услышал, как называл мой дом «общим активом».

И вдруг понял, что его никто не подставлял.

Он сам оставил после себя каждую улику.

— Выключите это, — сказал он.

— Нет, — ответила я.

— Елена, пожалуйста.

— Ты хотел, чтобы все поверили, будто я не понимаю, что происходит. Теперь я хочу, чтобы все услышали, как ты объяснял им мою жизнь.

На второй записи он обсуждал срок.

«Нужно ещё тридцать дней. Пока она думает, что Марисса просто не может съехать, мы заберём письма и дождёмся регистрации».

Тридцать дней.

Именно столько он просил оставить Мариссу.

Не ради семьи.

Не ради детей.

Ради времени.

Следователь положил перед Даниэлем постановление о задержании.

— Вы имеете право хранить молчание.

Даниэль посмотрел на меня.

— Ты правда позволишь им забрать меня?

Я почувствовала боль. Не злость. Боль от того, что человек, с которым я делила постель и планы, всё ещё думал о себе даже в эту минуту.

— Я ничего не забираю, — сказала я. — Я просто больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений.

Его увели.

Марисса дала показания и подписала признание. Ей не предъявили обвинение в подделке, потому что она передала записи и документы, но она согласилась уехать из моего дома в тот же день.

К вечеру гостевая комната опустела.

На кровати остался только прямоугольник пыли там, где стоял её чемодан. В шкафу висели две детские кофты, забытые на верхней полке. На подоконнике лежал жёлтый автобусный брелок.

Я взяла его в ладонь.

Он был тёплым от солнца.

София подошла ко мне с рисунком.

На бумаге были изображены мы вдвоём, наш дом и большое окно. Между мной и домом она нарисовала красную линию.

— Это забор? — спросила я.

— Нет, — сказала она. — Это граница, чтобы никто не забирал твою почту.

Я прижала её к себе.

— Больше никто не будет.

Через три месяца мы с Софией переехали в другой район того же города. Дом я не продала. Он остался моим, но первые недели я не могла спать в гостевой комнате.

Я сменила замки, поставила отдельный почтовый ящик и начала работать из маленькой мастерской при библиотеке. Там пахло бумагой, кофе и сосновым мылом.

По вечерам мы с Софией готовили суп, клеили бумажные фигурки на холодильник и проверяли почту вместе.

Каждый конверт она передавала мне обеими руками.

— Это твоё, мама.

— Спасибо, моя смелая девочка.

Марисса иногда звонила. Сначала просила прощения. Потом рассказывала, что сняла небольшую квартиру и устроилась помощницей в пекарню.

Я не вернула ей прежнюю близость.

Но однажды разрешила прийти с детьми в парк.

Её сыновья играли на качелях, София показывала им новые рисунки, а мы сидели на скамейке под деревом.

— Я понимаю, если ты больше никогда не захочешь меня видеть, — сказала Марисса.

— Я вижу тебя, — ответила я. — Просто теперь вижу настоящую.

Она кивнула.

Это было всё, что я могла ей дать.