ЧАСТЬ 4

— Назовите имя, — сказала судья.

Андрей посмотрел на Ларису Громову.

— В журнале исправлений стоит её служебная подпись.

На несколько секунд зал стал совершенно неподвижным.

Лариса сжала папку так, что картонная обложка согнулась.

— Это ошибка архива, — прошептала она.

— Архив не звонит детям и не угрожает им, — ответил Андрей.

Судья подняла ладонь.

— Пристав, пригласите следователя. Никто не покидает зал.

Лариса резко повернулась ко мне.

— Вы не понимаете, что делаете. Из-за вас дети окажутся в центре скандала.

— Они уже были в центре чужих решений, — сказал я. — Я просто не дал увезти их молча.

Мой телефон снова зазвонил.

На этот раз звонил Роман Беляев из комнаты для временного задержания.

Андрей включил громкую связь.

— Воронцов, слушай внимательно, — произнёс Роман. — Ты думаешь, что спаситель? Ты никто этим детям. Откажись от них, и всё закончится.

Я молчал.

— Они всё равно забудут тебя через месяц, — продолжил он. — Дети забывают тех, кто приходит слишком поздно.

Андрей нажал кнопку записи.

— Повторите, пожалуйста, — сказал он.

— Что?

— Последнюю фразу.

Роман замолчал.

— Вы сами сказали, что дети забудут человека, который пришёл к ним слишком поздно. Правильно?

В трубке послышалось тяжёлое дыхание.

— Я сказал, что ты им никто.

— Нет, — тихо ответил я. — Вы сказали больше.

Судья Миллер забрала телефон у Андрея и посмотрела на меня.

— Достаточно.

Через час выяснилось, что Роман не был отцом детей. Он был бывшим сожителем их матери, имел запрет на приближение и пытался получить доступ к делу, чтобы скрыться от собственного расследования о подделке документов. Лариса Громова помогла ему, потому что он обещал дать показания против нескольких семей, а она хотела закрыть дело до конца отчётного месяца.

Но главным доказательством стала не его ложь.

Главным доказательством стала запись, где Лариса спокойно объясняла сотруднице, почему детей выгоднее распределить по четырём домам, чем искать одну семью.

Когда она услышала собственный голос, её лицо изменилось.

Она слушала, как сама произносит:

— Главное, чтобы отчёт выглядел аккуратно. Дети привыкнут.

Лариса закрыла глаза.

Я стоял рядом и впервые понял, что иногда человек ломается не от чужих обвинений, а от собственных слов, возвращённых ему без украшений.

Судья отстранила Громову от дела и направила материалы в следственный отдел. Роману запретили приближаться к детям. Государственный адвокат попросил дополнительное время и признал, что прежняя оценка моей готовности была составлена без полноценного обследования.

Но я не получил детей в тот же день.

Мне пришлось пройти собеседования, обучение, медицинскую проверку и ночную оценку жилья. Суд назначил временное совместное размещение на тридцать дней, пока специалисты наблюдали за нами.

Я подписал все бумаги.

Когда мы вышли из суда, Миша держал меня за рукав, а Лена несла пластиковый пакет с пятью зубными щётками.

Глеб уснул у меня на плече.

Паша нёс свисток.

Он нашёл его в кармане моей рубашки, пока мы ждали лифт.

— Он чей? — спросил мальчик.

— Теперь, наверное, твой.

Паша поднёс свисток ко рту, но не подул.

— А если я потеряю?

— Мы будем искать вместе.

В тот вечер в моей маленькой мастерской было тесно, шумно и жарко. Соня плакала, потому что не хотела спать без Лены. Миша трижды проверил замок. Паша уронил стакан. Глеб проснулся в половине третьего.

Я не справлялся идеально.

Я пролил молоко на пол, забыл поставить стирку и почти уснул сидя возле кровати.

Но никто не уехал.

Через три недели судья продлила совместное размещение. Через восемь месяцев, после всех проверок, я стал их официальным приёмным отцом. Ещё через год суд утвердил усыновление.

В день последнего заседания Миша спросил меня в коридоре:

— Теперь мы точно семья?

Я посмотрел на него.

— Мы были семьёй с того момента, как ты не отпустил руку Глеба.

Он кивнул, будто наконец услышал ответ на вопрос, который носил в себе всю жизнь.

Прошло пять месяцев.

Мы переехали в дом с маленьким садом на окраине города. Я устроился в мастерскую по ремонту мебели и стал уходить домой раньше шести. По понедельникам мы готовили суп. По средам стирали носки. По субботам ездили на рынок за яблоками и спорили, кому нести пакет.

Соня рисовала на холодильнике. Паша строил из коробок крепости. Лена научилась заплетать себе волосы. Глеб перестал плакать, когда я выходил из комнаты.

А Миша однажды положил передо мной рисунок.

На нём были пять маленьких фигур, соединённых одной толстой линией. Над ними стоял большой кривой дом, а в углу был нарисован жёлтый свисток.

— Это чтобы никто не забыл дорогу домой, — объяснил он.

Я спрятал рисунок в ящик стола.

Через несколько дней пришло сообщение от Ларисы Громовой. Она писала, что её дело ещё рассматривается, что она готова всё объяснить и что «мы могли бы поговорить по-человечески».

Я прочитал письмо один раз.

Потом ответил:

«Я больше не буду спасать взрослых от последствий их решений. Все вопросы — через адвоката».

После этого удалил сообщение.

Вечером пошёл первый снег.

Дети выбежали во двор в разных куртках и шапках, которые не подходили друг к другу. Глеб споткнулся, Лена засмеялась, а Миша поднял руку.

В ней был мой деревянный свисток.

Он уже успел покрыться царапинами и потемнеть от детских ладоней.

— Илья, — крикнул Миша, — смотри, мы все здесь!

Я вышел на крыльцо.

Пять детей стояли рядом, не отпуская друг друга.

И на этот раз никто не приехал, чтобы забрать их по одному.