ЧАСТЬ 4

В ночь пожара в доме был ещё один человек. И он не сообщил об этом полиции…

Я отошёл к окну суда, пока Итан и Ноа стояли рядом с Рэйчел.

— Кто? — спросил я.

— Ваш деловой партнёр, Дэниел Кроуфорд, — ответил следователь. — Его машина попала на камеру возле дома за сорок минут до возгорания.

У меня пересохло во рту.

Дэниел был человеком, которому я доверял всё после смерти Эмили. Он подписывал документы от моего имени, ездил на похороны, говорил, что поможет компании пережить мой траур.

— Почему он там был?

— Пока не знаем. Но сегодня утром он явился в полицию с адвокатом и утверждает, что Эмили перед аварией подозревала финансовые махинации в благотворительном фонде, связанном с «Мэйпл-Хаус».

Я посмотрел на Рэйчел.

Она уже звонила кому-то.

— Мы немедленно приостанавливаем все полномочия Кроуфорда, — сказала она. — И запрашиваем полный аудит фонда.

В этот момент мне позвонил сам Дэниел.

Я ответил на громкой связи.

— Эндрю, ты совершаешь ошибку, — произнёс он. — Картер просто неудачно выразилась. Не разрушай людей из-за слов испуганного мальчика.

— Ты был у дома Эмили в ночь пожара?

На другом конце повисла пауза.

— Я пытался помочь.

— Почему ты не сказал об этом полиции?

— Потому что меня бы сделали виноватым.

Рэйчел записывала разговор.

— Дэниел, — сказала она, — ты сейчас разговариваешь с адвокатом и свидетелем. Подумай, прежде чем продолжать.

— Эндрю, мы можем всё исправить. Отправь детей обратно, откажись от опеки, и я лично прослежу, чтобы ты не потерял компанию.

Итан услышал это и поднял голову.

— Он хочет забрать Ноа?

Я посмотрел на мальчика.

— Больше никто не будет решать за вас в темноте.

Через час выяснилось, что Дэниел действительно был связан с фондом. За два года со счетов исчезли деньги, предназначенные для ремонта «Мэйпл-Хаус» и лечения детей. Часть переводов уходила фирме, зарегистрированной на двоюродного брата Патриции Картер.

А пожар начался в комнате с неисправным обогревателем, который фонд должен был заменить ещё за полгода до трагедии.

Но самым страшным оказалось другое.

Камера соседнего магазина записала, как Дэниел выходил из дома в ту ночь. В руках у него была металлическая коробка с документами. На записи он оглянулся, вернулся к крыльцу и оставил включённую лампу возле занавески.

Когда мы показали запись Дэниелу, он впервые услышал собственный голос со стороны. Следователь включил его разговор с Картер:

— Если Эмили отдаст бумаги, мы потеряем всё.

— А дети?

— Дети никому не нужны вместе. Сделайте так, чтобы они молчали.

Дэниел побледнел.

— Я сказал это в панике.

— Но сказал ты, — ответила я? Нет. Я был мужчиной и сказал: — Ты сказал это сам.

Он закрыл лицо руками.

Патрицию Картер задержали в тот же вечер за подделку документов, давление на детей и присвоение денег фонда. Дэниела арестовали через два дня после окончания аудита. Следствие не стало утверждать, что он специально устроил пожар, пока не были собраны все доказательства, но ему предъявили обвинения в сокрытии обстоятельств трагедии, финансовых махинациях и воспрепятствовании расследованию.

Для меня это не было победой.

Победой стало другое: в ту ночь Ноа заснул, не выпуская руку Итана.

Я сидел у двери их комнаты, пока они дышали ровно. На спинке стула висел мой шарф с маленькой медной птицей. Итан попросил оставить его там.

— Чтобы капитан Фонарик знал, что дом настоящий, — сказал он.

Через три недели суд утвердил мою постоянную опеку. Проверка показала, что братья должны были быть разлучены из-за ложных отчётов Картер. В документах Итана называли «агрессивным и неподдающимся контролю», хотя воспитатели признались, что он всего лишь защищал Ноа и просил не запирать двери ночью.

Дэниел попытался вернуть контроль над компанией через доверенных людей. Они звонили мне утром, вечером, даже в воскресенье.

— Подпишите соглашение, — сказал один из них в кабинете. — Вы избежите публичного скандала.

— Скандал уже случился, — ответил я. — Просто раньше его прятали дети.

Мой адвокат отказался обсуждать тайное соглашение. Рэйчел положила передо мной папку и сказала:

— Эмили хотела, чтобы ты узнал правду. Но она не хотела, чтобы ты превращал свою жизнь в бесконечную войну.

— Я не умею жить иначе.

— Научишься. Ради них.

Самым тяжёлым стал день, когда мы забрали вещи из старой комнаты братьев в «Мэйпл-Хаус».

Там стояли две узкие кровати, между ними — пластиковый столик с выцветшей наклейкой ракеты. На стене остался рисунок: четыре человечка держались за руки под жёлтым солнцем.

Картер когда-то сказала, что Итан слишком взрослый для семьи.

Но в пустой комнате я понял: он был не слишком взрослым. Он просто слишком рано стал единственным взрослым для своего брата.

Я снял рисунок со стены.

Ноа забрал маленькую машинку с отколотым колесом. Итан взял потрёпанное одеяло.

А шарф остался у нас.

Через четыре месяца мы переехали из гостиничного номера в дом на окраине Эванстона. Я вернулся к работе, но теперь закрывал ноутбук в шесть вечера. Мы ужинали на кухне, где Ноа разливал сок мимо стакана, а Итан сердился, если я пытался помочь с домашним заданием.

— Я сам, — говорил он.

— Хорошо.

— Но если не получится, я позову.

— Договорились.

Это было первое настоящее доверие, которое он мне подарил.

По утрам Ноа встряхивал пакет молока три раза. Всегда три. Итан рисовал на полях тетрадей фонари с крыльями.

Я поставил у двери маленькую деревянную полку для их рюкзаков. В ней постоянно лежали камешки, карандаши и один носок, который никто не признавал своим.

Когда выпал первый снег, мы вышли во двор. Ноа поймал снежинку на варежку и закричал, будто увидел чудо.

Итан стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Ты жалеешь, что взял нас? — спросил он.

Я присел перед ним.

— Нет.

— Даже когда я спорю?

— Особенно тогда.

Он долго смотрел на меня, а потом спросил:

— А Эмили правда хотела, чтобы мы жили с тобой?

Я достал из кармана копию её письма.

— Она хотела, чтобы у вас был выбор. И чтобы я тоже сделал свой.

— Ты выбрал нас?