ЧАСТЬ 4 — Муж-«мафиози» сказал, что никогда меня не любил, а через час увидел в красном платье рядом со своим врагом и замер

ЧАСТЬ 4

«Твой брат знает, кто на самом деле отдал приказ»…

Я перечитала сообщение, пока буквы не начали расплываться.

Доминик выхватил телефон из моей руки.

— Мы едем в часовню.

— Там написано: без тебя.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Он поднял на меня глаза.

— Клэр, ты не понимаешь, что они сделают.

— Понимаю. Потому что восемь месяцев жила рядом с людьми, которые решали за меня, кого мне бояться и что мне знать.

Адриан забрал телефон у Доминика.

— Спорить некогда. Они хотят медальон, значит, им нужен не Ной. Им нужен архив.

— Ты сказал, что архив у фонда, — ответила я.

— Это только копия.

Отец резко побледнел.

— Настоящие документы у твоей матери.

— Она умерла десять лет назад.

— Не все её секреты умерли вместе с ней.

Доминик повернулся к нему.

— Говори.

— Перед смертью она спрятала бумаги в месте, о котором знала только Клэр.

Я нахмурилась.

— Я была ребёнком. Я ничего не знала.

— Знала. Просто забыла.

Он посмотрел на моё платье.

— Красное платье.

У меня перехватило дыхание.

Мама сшила его для меня, когда мне было семнадцать. На подкладке она вышила маленькую птицу и сказала, что однажды я надену его в день, когда перестану бояться чужих решений.

Я никогда не рассказывала об этом Доминику.

— Где бумаги? — спросила я.

Отец закрыл глаза.

— В подоле. Твоя мать зашила туда плёнку с копиями счетов. Потом велела мне уничтожить платье, но я не смог.

— Ты знал, что оно у меня?

— Я видел его на тебе в ту первую благотворительную ночь. Тогда понял, что она успела спрятать доказательства.

Доминик медленно посмотрел на оборванную нитку у моего бедра.

Я вспомнила, как зацепила платье о пряжку в доме Адриана.

— Подкладка порвалась, — прошептала я.

Адриан достал из папки маленький прозрачный пакет. В нём лежал тонкий кусок плёнки, который выпал из шва, когда я открывала дверь.

— Ты даже не заметила.

На плёнке были видны цифры, даты и подписи. Достаточно, чтобы разрушить всю финансовую сеть Руссо и доказать, что мой отец вместе с отцом Доминика украл состояние моей матери.

Доминик смотрел на плёнку, не моргая.

— Мой отец всё это время скрывал преступление.

— И ты продолжил его дело, — сказала я.

Он не стал спорить.

— Да.

Впервые он произнёс это без оправдания.

Мы выехали к часовне через семь минут.

Адриан сел за руль, Доминик — рядом, а я устроилась сзади, крепко сжимая медальон. Отец остался в особняке с людьми Адриана, потому что едва мог стоять на ногах.

Дождь бил по стеклу, город расплывался в жёлтых пятнах фонарей.

— Если со мной что-то случится, — сказала я, — отвезите плёнку прокурору.

— Ничего с тобой не случится, — ответил Доминик.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу.

— Почему?

Он повернулся ко мне.

— Потому что впервые в жизни мне есть что потерять.

Я отвернулась к окну.

Эти слова пришли слишком поздно, но всё равно нашли во мне место, где ещё было больно.

Часовня стояла у реки, заброшенная и тёмная. Внутри горела одна лампа. Ной сидел у стены, руки связаны, но живой. Над ним стоял мужчина с пистолетом.

— Медальон, — сказал он.

Я сделала шаг.

— Сначала отпусти брата.

— Ты не в положении торговаться.

— Ошибаешься.

Я подняла плёнку.

— Здесь счета твоего хозяина. Если я не выйду отсюда через десять минут, копия уйдёт в полицию.

Мужчина выругался.

Ной вдруг крикнул:

— Клэр, это не он главный! Он работает на дядю Доминика!

Доминик застыл.

— На кого?

Ной посмотрел на него.

— На Марко. На твоего дядю. Он сказал, что отец Доминика умер не своей смертью, потому что хотел признаться.

В часовне раздался выстрел.

Адриан первым бросился вперёд. Доминик сбил мужчину с ног, а я разрезала верёвки Ноя осколком стекла.

Через несколько минут появились люди Адриана и полиция. Адриан заранее отправил копию документов прокурору, а запись признания моего отца уже была передана следователю.

Марко пытался сбежать через боковую дверь, но его задержали у самой реки.

Доминик не сопротивлялся, когда на него надели наручники. Он только посмотрел на меня.

— Я не знал о приказе убить твою мать.

— Но знал, что меня использовали.

— Да.

— И молчал.

— Да.

Я кивнула.

Не потому, что простила.

Потому что наконец услышала правду.

Следующие недели превратились в звонки, протоколы и бесконечные попытки вернуть прошлое на место.

Адвокат Доминика приехал ко мне в маленькую квартиру, которую я сняла после той ночи.

— Господин Руссо хочет поговорить.

— Я не буду.

— Он готов подписать признание и передать вам долю вашей матери.

— Это не подарок. Это то, что у меня украли.

— Он говорит, что любит вас.

Я посмотрела на красное платье, лежавшее на стуле. После часовни я распорола подол и достала последнюю спрятанную плёнку. Теперь платье было испорчено, но впервые принадлежало только мне.

— Передайте ему, что любовь не выглядит как молчание, страх и закрытые двери.

Через два дня Доминик услышал запись собственного голоса.

Адвокат включил её в комнате для допросов. На ней Доминик говорил мне: «Я никогда тебя не любил».

Он слушал молча.

Потом попросил выключить.

— Оставьте.

— Зачем?

— Я должен услышать, что именно сделал.

Он прослушал запись до конца.

И впервые понял, что фраза, которой он хотел вытолкнуть меня из своей жизни, стала доказательством того, как жестоко он этой жизнью распоряжался.

Доминик потерял компанию, деньги и фамильный особняк. Но главным для меня было не это.

Он потерял возможность решать за меня.

Мой отец получил срок за финансовые преступления и признался в смерти матери как соучастник. Марко осудили за похищение Ноя и попытку убийства. Адриан передал свои незаконные предприятия государству и открыл юридический фонд для семей, которых втягивали в чужие долги.

Он больше не приглашал меня на опасные вечеринки.

Иногда мы пили кофе в маленьком кафе у озера, и я могла уйти в любой момент.

Это оказалось удивительно важным.

Комната Ноя в старом доме долго оставалась пустой. На полке стояла его фотография с выпускного, а рядом лежал брелок в форме шахматного коня, который он носил с детства.

Когда он вернулся, то первым делом спросил:

— Ты больше не вернёшься к Доминику?

— Нет.

— Даже если он станет хорошим?

Я села рядом и поправила ему волосы.

— Человек может измениться. Но это не обязывает меня снова стать его женой.

Ной подумал.

— Тогда ты теперь свободна?

Я улыбнулась.

— Теперь да.

Через три месяца я устроилась в благотворительный фонд Адриана и начала помогать женщинам, чьи семьи продавали их безопасность за деньги. Я снимала небольшую квартиру в Чикаго, каждое утро покупала кофе без сахара и по субботам водила Ноя на рынок у реки.

На холодильнике висел его рисунок: два человека под красным зонтом и подпись «Дом — это там, где тебя спрашивают».

Первый снег выпал в ноябре.

Я стояла у окна, когда пришло сообщение от Доминика.

«Я не прошу вернуться. Только хочу один раз сказать всё без охраны, приказов и лжи».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Ты уже сказал. Я услышала».

Он больше не писал.

В тот вечер я достала из шкафа красное платье. Подол был неровным, шов распорот, на ткани осталась тонкая складка от той ночи. Я не выбросила его и не стала чинить.

Платье напоминало мне не о Доминике.

О женщине, которая впервые вышла из чужой истории и начала писать свою.

Я повесила его у окна, где зимний свет ложился на ткань алой полосой.

И впервые мне не нужно было, чтобы кто-то смотрел.