ЧАСТЬ 4

Я не успел ничего сказать, потому что телефон в руке следователя снова зазвонил.

На этот раз звонила моя мать.

Беляев включил громкую связь.

— Натан, — произнесла Эвелин, и её голос звучал ровно, почти скучающе, — ты должен приехать один.

— Ты уничтожила анализ Даниэля?

На другом конце повисла пауза.

— Ты слишком много слушаешь чужие истории.

— Ответь.

— Я защищала нашу семью.

Я посмотрел на Майю. Она уже спустилась с рук Прии и сидела на ковре, укладывая деревянную луну рядом с хрустальным осколком, который отвалился от люстры.

— От кого?

— От твоего брата. Он собирался разрушить компанию. А потом появилась эта женщина с ребёнком и решила получить то, что ей не принадлежит.

— Майя принадлежит своей семье.

— Она ничего не знает о семье. Дети забывают быстро.

Я почувствовал, как во мне поднимается холод, но теперь это был не тот холод, который годами заставлял меня молчать. Это была ясность.

— Я приеду не один.

— Тогда ты никогда не узнаешь, где остальные документы.

Связь оборвалась.

Через семь минут мой адвокат Роман Левин уже входил в гостиную. Он снял мокрые перчатки, положил их на стол и долго смотрел на заключение о родстве.

— Роман, мне нужны все счета компании, архивы службы безопасности и доступ к сейфу матери.

— Это будет война.

— Она уже началась четыре года назад.

— Если мы пойдём против Эвелин, она заморозит часть активов.

— Замораживай первой.

Он кивнул.

— Я подам заявление о временном запрете на продажу имущества и передам следствию финансовые документы.

— А если она позвонит тебе?

Роман посмотрел на меня поверх очков.

— После того, что я сегодня увидел, я больше не её адвокат.

Это был первый человек за долгое время, который отказался спасать мою семью от последствий её поступков.

Ночью мы приехали в загородный дом. На кухне пахло воском и горелыми апельсиновыми корками — мать всегда жгла их в камине, когда хотела скрыть запах сигарет. На стене висели часы с маятником, и каждый удар казался слишком громким.

Эвелин ждала нас в библиотеке.

— Ты привёл Прию, — сказала она.

— И следователя.

— Значит, ты уже выбрал сторону.

— Я выбрал правду.

Она усмехнулась.

— Твой брат был слабым. Он думал, что честность важнее наследства.

— Ты приказала повредить его машину?

— Я приказала забрать документы. Юлиан нанял людей, которых не смог контролировать.

— Но ты уничтожила анализ Майи.

— Я не могла позволить, чтобы ребёнок появился в компании и получил долю Даниэля.

— Она была его дочерью.

— Она была угрозой.

Слова повисли между нами.

Потом Беляев включил запись с камеры.

На экране мать стояла в коридоре клиники четыре года назад. Она передавала маленький пакет Сергею и говорила: «Если Натан узнает о девочке, он отберёт компанию у всех». Её голос звучал отчётливо.

Эвелин смотрела на собственное лицо.

— Выключите это, — прошептала она.

— Это твои слова, — сказал я.

— Я была напугана.

— Нет. Ты была уверена, что имеешь право решать за всех.

Она впервые опустила глаза.

В следующие недели звонки не прекращались. Банки требовали подтверждений, акционеры созывали собрания, журналисты караулили у ворот. Юлиан признался в подделке отчётов и получил срок. Сергей заключил сделку со следствием и показал место, где хранились документы Даниэля. Эвелин лишилась права распоряжаться семейным фондом и переехала в небольшой дом под надзором.

Я не радовался этому.

Радость была бы слишком похожа на неё.

Мне важнее было другое: у Майи появилась фамилия отца, доля в наследстве и комната, где никто больше не мог назвать её угрозой.

Первое время она боялась оставаться одна. По ночам приходила к двери моего кабинета и спрашивала:

— Дядя Натан, ты точно не исчезнешь?

— Точно.

— Даже если я опять буду крутиться под люстрой?

— Особенно тогда.

Через месяц мы переехали из пентхауса в дом у реки. Я оставил большую гостиную почти пустой, но купил низкий деревянный столик, коробку цветных карандашей и ночник в форме луны.

Прия больше не убирала комнаты. Она стала управляющей детским центром, который мы открыли в старом здании на окраине. Ей было непривычно отдавать распоряжения бывшим коллегам, поэтому первое время она каждое утро сама мыла чашки.

— Вы можете не делать этого, — сказал я однажды.

— Могу, — ответила она. — Но пока хочу.

Я понял её.

Некоторые привычки нужно не отбрасывать, а отпускать постепенно.

Через три месяца состоялось собрание акционеров. Я рассказал им о Даниэле, о поддельных отчётах и о том, как легко богатая семья превращает молчание в закон. После выступления ко мне подошёл пожилой акционер.

— Вы не обязаны были всё это раскрывать, — сказал он.

— Обязан был не раскрывать раньше.

В тот же вечер Майя принесла мне рисунок. На нём были четыре человека: она, Прия, я и мужчина с очень длинными руками.

— Это папа, — объяснила она. — Он нас всех держит.

Я долго смотрел на рисунок.

— Ты помнишь его?

— Нет. Но ты рассказываешь.

— Что тебе рассказать сегодня?

— Как он смеялся.

И я рассказал.

О том, как Даниэль смеялся, когда проливал кофе на документы. Как прятал подарки в духовке. Как однажды целый час спорил с продавцом из-за неправильной запятой в договоре.

Майя слушала, прижавшись щекой к моей руке.

В декабре выпал первый снег. Мы шли от школы, и она прыгала по белым следам, оставленным дворником. На её пальто была пришита новая деревянная заколка — такую же луну, только теперь на обороте стояла не одна буква, а две: «ДК».

Я сам вырезал их вечером, испортив три заготовки.

— Получилось криво, — сказала Майя.

— Зато честно.

Она подумала и кивнула.

Через несколько дней пришло письмо от Эвелин. В нём было всего четыре строки. Она просила встретиться и утверждала, что нашла последнюю страницу письма Даниэля.

Я держал лист над кухонной раковиной и мог сжечь его за секунду.

Майя сидела рядом и раскрашивала дом с огромной луной на крыше.

— Ты пойдёшь? — спросила Прия.

Я сложил письмо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь я знаю достаточно, чтобы жить дальше. А если ей нужно сказать что-то важное, она может написать это следователю.

Я отправил ответ через адвоката: «Я больше не буду встречаться с вами наедине. Все дальнейшие сообщения передавайте официально».

Это был не жест мести.

Просто впервые я не стал спасать человека от последствий его собственных решений.

Вечером Майя снова попросила поцеловать меня. Мы сидели у окна, а снег медленно закрывал город.

— Можно?