ЧАСТЬ 4 — Я потратила все сбережения на годовщину, но у трапа муж коснулся бывшей — и вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…я не успела ответить, потому что Маркус вырвал телефон из моей руки.

— Хватит! — крикнул он.

Софья нажала кнопку на стене, и дверь тут же открылась. Вошли двое сотрудников службы расследований.

— Маркус Воронов? — спросил старший.

Он попытался выпрямиться.

— Вы не понимаете, кто я.

— Понимаем. Поэтому и пришли.

Маркус посмотрел на меня.

— Елена, скажи им, что это семейное дело.

Я забрала телефон со стола.

— Это больше не семейное дело.

Его лицо изменилось. Впервые за годы он не мог подобрать выражение, которое заставило бы меня сомневаться в себе.

Сотрудники изъяли его телефон, ноутбук и ключи от машины. Барбара начала звонить адвокату, но тот не ответил. Ричард сидел у окна и смотрел на воду.

Хлоя плакала молча.

— Я не знала, что он собирается украсть фонд, — сказала она.

— Но знала о переводах.

— Да.

Она опустила голову.

— Я боялась, что он разрушит и мою жизнь.

— Он разрушал её твоими руками.

Маркус резко обернулся.

— Не смейте говорить так, будто вы святая! Ты сама позволяла мне пользоваться деньгами.

Софья включила запись снова.

В комнате зазвучал его голос: «Она слишком занята тем, чтобы спасать всех вокруг».

Маркус услышал собственные слова со стороны.

Он замолчал.

Я смотрела, как у него дёргается щека.

— Вы слышите? — спросила я.

— Это вырвано из контекста.

— Нет. Это ты.

Он отвернулся, но запись продолжалась. На ней Маркус смеялся, обсуждал мои счета, мою мать и то, как легко заставить меня чувствовать вину.

Каждая фраза падала между нами, как камень.

Через час его увезли для допроса. Барбаре и Ричарду пришлось оставить чемоданы на пристани. Хлоя ушла последней, неся в руках тот самый бокал, из которого уже выдохлось шампанское.

Я осталась одна.

В пять вечера я поднялась на виллу, которую сняла для нас на острове. В гостиной стояли четыре чужих чемодана. На столе лежала фотография Маркуса и Хлои, которую кто-то успел достать из рамки.

Я взяла её двумя пальцами.

На обороте было написано: «Когда всё начнётся, Елена ничего не заметит».

Я не стала рвать фотографию. Просто оставила её на пустой кровати и закрыла дверь.

Через два дня юрист подтвердил: деньги фонда заморожены, счета Маркуса арестованы, а против него начато дело о мошенничестве и подделке документов. Барбара пыталась обвинить меня в разрушении семьи, но потом выяснилось, что она сама подписывала счета за поездки и украшения.

Ричард признался, что знал о долгах сына, однако молчал.

Я не праздновала их падение.

Я просто перестала его останавливать.

Через три недели я вернулась домой в Чикаго. В квартире было непривычно тихо. Я сняла фотографии со стены, убрала его вещи в коробки и отдала ключи адвокату.

Моя компания перевела меня в новый кабинет с окнами на реку. По утрам я покупала кофе в маленьком киоске возле офиса. По вечерам возвращалась домой без необходимости объяснять, почему задержалась.

Через два месяца моя мать пришла в себя после операции. Мы сидели у неё на кухне, и она рисовала карандашом на салфетке маленькие часы.

— Папины? — спросила я.

— Да, — ответила она. — Я хотела, чтобы ты отдала их человеку, который умеет ждать.

Я улыбнулась.

— Я отдала их не тому человеку.

Мать накрыла мою руку своей.

— Зато теперь знаешь, кому они принадлежат.

Я поставила шкатулку на полку возле окна. Часы всё ещё тикали.

В начале весны Маркус прислал письмо. В нём было всего несколько строк: он просил встретиться, говорил, что всё понял, обещал вернуть деньги и начать сначала.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила:

— Нет, Маркус. Я больше не буду начинать жизнь с места, где меня уже предали.

Он прислал ещё одно сообщение.

— Ты правда ничего ко мне не чувствуешь?

Я долго смотрела на экран.

Когда-то я бы написала длинное объяснение. Напомнила бы о пяти годах, о его страхах, о своих попытках спасти наш брак.

Но теперь мне нечего было доказывать.

— Чувствую. Но этого недостаточно, чтобы снова выбрать тебя.

Я заблокировала его номер.

В тот вечер выпал первый снег. Я открыла окно, и холодный воздух ворвался в комнату. На стекле отражалась шкатулка, а внутри неё ровно ходили отцовские часы.

Я закрыла крышку.

И впервые за пять лет в доме стало тихо не от одиночества, а от свободы.