ЧАСТЬ 4

…Я не дал охраннику договорить.

— Запирайте ворота, — сказал я. — И никого не впускайте.

— Они вооружены.

— Я тоже.

Клара вздрогнула, но мать крепче сжала её руку.

Виктор уже набирал номер следователя. Его голос звучал ровно, однако пальцы дрожали, когда он перелистывал документы.

— Я передаю вам адрес и подтверждаю наличие оригиналов, — сказал он в телефон. — Да. Все книги. Да, сегодня.

Я посмотрел на него.

— Ты всё ещё мой адвокат?

Он отключился.

— Нет, Беннет.

Это прозвучало почти спокойно.

— Я ваш адвокат только до той минуты, когда вы попытаетесь уничтожить доказательства. После этого я стану свидетелем обвинения.

— Я не собираюсь ничего уничтожать.

— Тогда впервые за много лет вы поступите правильно.

Внизу хлопнула дверь. Потом ещё одна. Охрана заговорила по рации, и замок наполнился сухими голосами и гулом шагов.

Телефон матери зазвонил.

На экране высветилось имя Марко Вейна — человека, который руководил портом после смерти моего отца и считал себя частью моей семьи.

Я ответил.

— Беннет, ты совершаешь ошибку, — сказал Марко.

— Я ещё не сделал ничего.

— Ты собираешься отдать книги людям, которые посадят тебя рядом с отцом.

— Если они есть в книгах, значит, тебе стоит беспокоиться.

На другом конце повисла пауза.

— Девушка не твоя сестра. Элеонора манипулирует тобой перед смертью.

Клара побледнела.

— Ты слишком много говоришь о женщине, которую почти не видел, — ответил я.

— Я знаю, что случилось с Мартой Рид.

— Тогда знаешь, почему я больше не работаю на тех, кто молчит.

Марко усмехнулся.

— Ты не изменился.

— Я изменился сегодня.

Я отключил телефон.

Через девять минут возле ворот появились полицейские машины. Люди Марко попытались уехать, но путь им перекрыли. В замке началась паника: охранники звонили друг другу, слуги закрывали ставни, а мать тихо попросила Клару принести ей воды.

Я остался в кабинете с Виктором.

Он вставил карту памяти в диктофон.

— Есть ещё одна запись, — сказал он.

— Отца?

— Да.

Я хотел отказаться, но нажал кнопку.

Из динамика донёсся голос Артура — молодой, уверенный, раздражённый.

«Элеонора, никто не должен узнать о ребёнке. Ни Беннет, ни Марта, ни полиция. Если девочка исчезнет, все решат, что мать сбежала. Ты будешь молчать, потому что хочешь сохранить сына».

Потом раздался голос матери.

«Ты думаешь, я боюсь тебя?»

«Нет. Ты боишься, что Беннет узнает, каким человеком был его отец».

Запись щёлкнула, но не закончилась.

Долгое дыхание.

И мой собственный голос.

Мне было двадцать два года. Я стоял в кабинете отца и спрашивал, почему он не помогает женщине, которая работала у нас. Я забыл этот разговор. Или заставил себя забыть.

«Она сама виновата. Нельзя жалеть слабых. Кто не умеет защищать своё, тот его теряет».

Я услышал себя со стороны.

И понял, что говорил словами отца.

У меня свело челюсть.

Клара стояла в дверях. Она всё слышала.

— Я не знал, — прошептал я.

— Но произнесли это вы, — ответила она.

Я кивнул.

— Да.

Это было самое тяжёлое признание в моей жизни.

Через час документы и записи забрали следователи. Марко увезли на допрос вместе с двумя людьми из охраны. Я отдал им ключи от счетов, доступ к архиву и список тех, кто годами выполнял приказы моего отца.

Мать наблюдала за этим из кресла.

— Ты понимаешь, что потеряешь всё? — спросила она.

— Наверное.

— Нет, Беннет. Ты потеряешь не всё. Ты потеряешь то, что никогда не было твоим.

В ту ночь я впервые вошёл в комнату отца после его смерти.

Там было пыльно. Тяжёлые шторы не пропускали лунный свет. На стене висел его портрет, а под ним стоял пустой сейф с открытой дверцей.

На столе лежала фотография.

Я поднял её.

На снимке мне было десять. Отец держал руку у меня на плече, а я улыбался в камеру. За моей спиной виднелась лестница, с которой упала Марта Рид.

Я оставил фотографию на столе.

Не порвал.

Не спрятал.

Просто перестал носить её с собой.

Мать прожила ещё двадцать три дня.

В последние дни она почти не вставала, но настояла, чтобы Клара спала в соседней комнате, а я приходил без охраны.

Мы говорили мало.

Иногда о погоде.

Иногда о детстве.

Однажды я спросил:

— Почему ты не рассказала мне раньше?

Она долго смотрела на меня.

— Потому что думала, что защищаю тебя от правды. А на самом деле защищала себя от твоего взгляда.

— Я бы возненавидел тебя.

— Возможно.

— Но ты всё равно должна была сказать.

— Да.

Это было всё.

И этого оказалось достаточно.

Когда мать умерла, в комнате пахло корицей и дождём. Клара держала её за руку. Я стоял у окна и слышал, как часы отсчитывают последние секунды ночи.

На похороны пришло меньше людей, чем я ожидал. Те, кто приходил ради денег, не любили мёртвых, от которых уже ничего нельзя получить.

После похорон я закрыл портовый бизнес и продал часть собственности. Деньги направил в фонд помощи женщинам, пострадавшим от насилия и шантажа. Остальное пошло на долги, компенсации и расследование.

Город быстро забыл мою фамилию.

Мне это понравилось.

Через четыре месяца я переехал в небольшой дом у реки. Там не было мраморного пола, вооружённой охраны и ворот высотой с двухэтажный дом. На кухне скрипел один стул, а зимой ветер задувал под дверь.

Клара снимала комнату этажом выше и училась на медицинскую сестру. Она всё ещё иногда просыпалась от кошмаров, но больше не вздрагивала, когда кто-то проходил по коридору.

Я нашёл работу в благотворительном центре. Сначала никто не доверял мне даже покупать канцелярские принадлежности. Я не спорил.

Доверие нельзя заказать срочной доставкой.

В первый снег Клара принесла домой рисунок, сделанный девочкой из приюта. На нём были два человека у маленького дома и огромное жёлтое солнце между ними.

— Это мы? — спросил я.

— Нет, — сказала Клара. — Это люди, которые ещё не научились бояться друг друга.

Я прикрепил рисунок к холодильнику.

Через неделю пришло письмо от Марко. Он писал из тюрьмы и предлагал сделку. Обещал рассказать, где спрятаны последние счета, если я помогу ему выйти.

Внизу стояла одна фраза: «Мы всё-таки семья».

Я не ответил.

Через месяц он прислал второе письмо.

Я сжёг оба в металлическом ведре во дворе.

Клара смотрела, как пепел поднимается над снегом.

— Ты не хочешь знать, что там было? — спросила она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я слишком долго жил чужими тайнами. Теперь хочу жить своими решениями.

Весной мы разобрали вещи матери. В ящике её туалетного столика я нашёл маленькую электрическую бритву, ту самую, которой Клара сбривала последние волоски на её голове.

На ручке осталась тонкая царапина, а внутри ещё пахло мятным маслом.

Я хотел выбросить её, но Клара остановила меня.

— Оставь.

— Зачем?

— Чтобы помнить: иногда забота начинается не с великих поступков. Иногда она начинается с того, что человек просто становится рядом.

Я положил бритву на полку у окна.

За стеклом шёл первый тёплый дождь.

Я больше не был хозяином замка, сыном жестокого человека или владельцем империи, построенной на страхе.

Я был Беннетом.

У меня была сестра.

И дом, где никто не обязан был заслуживать право остаться.

Я коснулся старой бритвы и выключил свет.