ЧАСТЬ 4 — Брат выгнал меня с дочерью под дождь и пришёл за наследством, но после слов адвоката его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— И, судя по датам, тот, кто это сделал, ещё не знает, что оригиналы документов находятся у нас…

Гаррет не двигался.

На его запястье блестели дорогие часы, а под ними пульсировала тонкая жилка.

— Это ошибка, — сказал он.

Я держала телефон у уха.

— Что именно вы нашли? — спросила я.

— Несколько переводов с доверительного счёта мастерской. Деньги уходили на компанию, которая формально принадлежала вашему знакомому, но документы указывают на другого управляющего.

Гаррет шагнул ко мне.

— Не слушай их.

— Пожалуйста, оставайтесь на линии, — попросила я.

— Мы уже направили запрос в банк. И просим вас не передавать оригиналы никому, кроме следователя.

— Я поняла.

Я закончила разговор.

Слоун подняла с пола крышку телефона.

— Ты говорил, что эти переводы были согласованы отцом.

Гаррет повернулся к ней.

— Я сказал, что всё решу.

— Ты сказал, что отец подписал бумаги.

— Он подписывал всё, что я приносил!

В комнате стало тихо.

Гаррет сам услышал свои слова.

Он медленно посмотрел на Восса.

Адвокат не отвёл взгляда.

— Благодарю, что подтвердили порядок событий, — сказал он.

Гаррет побледнел.

— Я не это имел в виду.

— Именно это вы и сказали, — ответила я.

Он подошёл к столу и упёрся ладонями в ореховую поверхность.

— Брук, мы можем договориться.

— О чём?

— О земле. Ты получаешь её, а я сохраняю дом.

— Как?

— Ты погасишь долги. Я верну тебе деньги позже.

— У тебя уже был шанс быть честным.

— Я твой брат.

— Именно поэтому я так долго верила тебе.

Слоун резко встала.

— Я ухожу.

— Сядь, — бросил Гаррет.

— Нет. Я не собираюсь отвечать за подделанные подписи.

Она вышла, хлопнув дверью. На столе остался её телефонный чехол с треснувшим уголком.

В тот же вечер следователь приехал в мастерскую. В девять сорок утра следующего дня банк заблокировал счета компании Гаррета, а днём ему вручили повестку на допрос.

Он звонил мне двадцать семь раз.

Сначала требовал.

Потом обвинял.

Потом говорил, что отец хотел бы, чтобы я помогла семье.

Я не отвечала.

На третий день его адвокат позвонил Воссу и потребовал отложить оформление земли.

— Мы не можем это сделать, — сказал Восс после разговора.

— Он угрожает оспорить завещание?

— Да.

— Пусть оспаривает.

— Брук, это может занять месяцы.

— Я прожила годы, не занимая места в их доме. Несколько месяцев меня не испугают.

Через неделю я вернулась в родительский дом за оставшимися вещами. На крыльце всё ещё виднелось пятно от грязной воды, а в коридоре пахло свежей краской.

Комната Норы была пустой.

На стене остался только светлый прямоугольник там, где висел её рисунок с домом и большой жёлтой луной. Под окном лежала одна розовая ленточка от плюшевого кролика. Я подняла её и долго держала в ладони.

В спальне родителей на комоде стояла фотография: отец в мастерской, мама у него за плечом, а я — маленькая, в слишком большом фартуке. Гаррет тогда стоял впереди всех.

Я взяла фотографию с собой.

Не из мести.

Просто это была и моя семья тоже.

Судебная процедура длилась четыре месяца. Оригиналы банковских бумаг подтвердили, что Гаррет использовал деньги мастерской для покрытия личных долгов. Подписи отца на двух документах оказались подделаны. Ещё на трёх он подписал бумаги, не понимая, что речь идёт о залоге.

Гаррет признал вину в финансовых махинациях и согласился продать часть имущества, чтобы погасить долги. Дом пришлось продать. Мастерская досталась новому владельцу, который сохранил работников и заключил со мной договор на проверку счетов.

Я не радовалась, когда Гаррет потерял дом.

Я просто перестала закрывать собой яму, которую он копал сам.

Через пять месяцев после оглашения завещания мы с Норой переехали в небольшой дом у реки. Не в родительский. В мой.

По утрам я работала в кабинете с видом на камыши. Днём Нора ходила в новую школу, а вечерами рисовала лодки и раскрашивала их окна жёлтым.

Однажды в декабре выпал первый снег.

Нора стояла у двери в красных сапогах и держала рисунок.

— Мам, а дедушка правда оставил нам реку?

Я присела перед ней.

— Он оставил нам возможность начать всё правильно.

— А дядя Гаррет больше не будет нас выгонять?

— Нет.

— Почему?

Я посмотрела на её спокойное лицо и ответила честно:

— Потому что теперь наш дом держится не на его разрешении.

Она подумала и прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме лодки.

В тот вечер пришло письмо от Гаррета.

Он писал, что прошёл лечение, что понял свои ошибки и хочет увидеться. В конце была одна просьба: продать ему часть речной земли, когда всё уляжется.

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Я рада, что ты пытаешься изменить свою жизнь. Но я не вернусь к прежним отношениям и не продам землю. Прошу больше не связываться со мной напрямую. Все вопросы передавай через Восса».

Я отправила письмо и выключила телефон.

Ночью мы с Норой пошли к лодочному дому. Снег ложился на воду, на крышу и на деревянные ступени. В руке у меня был старый латунный ключ с потемневшей биркой.

Замок повернулся легко.

Внутри пахло деревом, речной влагой и сухой стружкой. Я поставила на пол зелёный металлический ящик, который когда-то считала последним унижением отца.

Нора заглянула внутрь.

— Зачем ты его сохранила?

Я провела ладонью по крышке, по тем самым царапинам.

— Чтобы помнить, что иногда человек отдаёт тебе не то, что считает ценным.

— А ты всё равно можешь найти настоящее?

Я посмотрела в окно. За стеклом река несла лунный свет, не спрашивая, кому она принадлежит.

— Да, — сказала я. — Если перестанешь ждать, что кто-то другой назовёт тебя достойной.

Нора взяла меня за руку.

Я закрыла ящик.

И впервые в жизни это прозвучало не как конец, а как начало.