ЧАСТЬ 4

Показатели Соломии начали улучшаться всего на несколько минут, а затем снова резко упали.

Олег бросился к аппарату.

— Позовите реанимационную бригаду!

Я увидел на экране тонкую красную линию и почувствовал, как внутри поднимается ледяная волна.

— Что произошло?

— Кто-то заменил пакет с препаратом, — ответила медсестра, проверив маркировку. — Этот раствор не был назначен Соломии.

Максим мгновенно закрыл дверь.

— Никто не выходит.

В палате находились шесть человек. Я, Олег, две медсестры, Олена и Максим.

На полу лежал вскрытый пакет с лекарством. На прозрачной наклейке стояла фамилия Данило, но номер палаты был зачёркнут и написан заново.

— Это не ошибка, — сказала Олена.

Она подняла взгляд на меня.

— Кто-то торопится.

Олег ввёл детям препарат, который привезла вызванная бригада. Через сорок минут дыхание Соломии выровнялось, а Данило перестал дрожать.

Я стоял у окна и смотрел на двор, где охранники проверяли каждый автомобиль.

Телефон зазвонил.

Это был Степан.

— Ты спустился в подвал? — спросил он.

— Пока нет.

— Хорошо. Не делай этого.

— Ты только что сказал мне проверить его до полуночи.

— Я хотел предупредить.

— О чём?

— О том, что Марина оставила там доказательства против тебя.

Я сжал телефон.

— Против меня?

— Если они попадут в полицию, тебя посадят. И детей заберут.

— Кто «они»?

Он тяжело вздохнул.

— Артём, ты должен подписать бумаги по фонду. Передать управление мне. Тогда всё закончится.

Впервые за много часов я почувствовал не страх, а ясность.

— Ты сам только что признался, что всё связано с фондом.

На линии наступила тишина.

— Запись разговора идёт, — сказал я.

Это была ложь. Но Степан отключился.

Максим посмотрел на меня.

— Теперь он побежит.

— Пусть.

В 22:15 мы спустились в подвал. За толстой дверью хранились документы семейного фонда, архивы и личные вещи Марины, которые я не смог разобрать после её смерти.

В дальнем шкафу лежала жестяная коробка из-под печенья. На крышке остался выцветший рисунок апельсина.

Внутри находились флешка, три распечатанных медицинских заключения, копия свидетельств о рождении и письмо.

На конверте было написано: «Артёму. Только если дети окажутся между жизнью и смертью».

Я разорвал край.

«Если ты читаешь это, значит, Степан добрался до того, чего хотел. Он подменил документы детей через клинику, а затем убедил тебя, что болезнь развивается естественно. Я узнала об этом за месяц до смерти. У меня не было времени собрать всё, но я записала разговор».

Олег прикрыл рот ладонью.

Я вставил флешку в ноутбук.

На записи был голос Степана.

— После смерти Марины Артём будет занят горем. Дети станут слабее, и он подпишет передачу фонда. Главное — не допустить настоящего донора.

Другой голос спросил:

— А если совпадение найдут?

— Олена исчезнет. А близнецам мы дадим ещё одну процедуру. После неё они долго не протянут.

Олена заплакала беззвучно.

Олег отступил от стола.

— Я знал, что препараты иногда не помогают, но не думал…

— Ты подписывал назначения, — сказал я.

— Мне приносили готовые выписки. Я доверял лаборатории.

— Этого доверия хватило, чтобы мои дети умирали.

Он опустил голову.

В 23:05 Максим отправил запись следователю и в службу финансового контроля. Через двадцать минут пришёл ответ: ордер на обыск уже готовят.

Степан попытался вернуть контроль.

Сначала позвонил директору фонда.

— Заморозьте все счета, — приказал он. — Артём невменяем.

Но директор ответил:

— Я уже передал документы следователю. Больше не работаю на вас.

Потом Степан позвонил адвокату.

— Вы обязаны приехать.

— Не после того, как услышал эту запись. С этого момента вы ищете другого защитника.

— Я заплачу вдвое.

— Деньги не отменяют признание.

В 00:10 Степан приехал к воротам. Он был без охраны, в расстёгнутом пальто, с теми самыми квадратными часами на запястье.

— Откройте! — кричал он.

Я вышел в вестибюль, но к воротам не пошёл. Между нами стояло стекло.

— Артём, ты совершаешь ошибку!

— Ты подменил документы моих детей.

— Я спасал фонд!

— Ты убивал их ради фонда.

Он замер.

Я включил запись через наружный громкоговоритель.

Собственный голос Степана разнёсся по двору:

— Олена исчезнет. А близнецам мы дадим ещё одну процедуру. После неё они долго не протянут.

Степан слушал, глядя на меня через стекло.

Его лицо постепенно стало серым.

— Это монтаж.

— Тогда объясни, почему ты произносишь каждое слово.

— Ты не понимаешь, что сделал твой отец. Фонд должен был перейти мне. Я удерживал всё от распада.

— Мой отец умер десять лет назад.

— Он оставил долги. И грязь. Я чистил их годами.

— А Марина?

Степан опустил глаза.

— Она слишком много узнала.

У меня перехватило дыхание.

— Ты был причиной её смерти?

— Я не трогал её.

— Но ты заставил её жить в страхе.

Снаружи появились машины следственной группы.

Степан отступил, но было поздно.

Его задержали возле ворот, где утром стояла Олена.

Он не сопротивлялся. Только продолжал повторять, что я разрушил семью ради детей, хотя разрушил её он сам — каждым поддельным документом, каждой подменённой пробиркой, каждым звонком, который не дошёл до настоящего донора.

На следующий день Олег отказался от должности и сам дал показания. Он не пытался оправдываться.

— Я должен был проверить всё раньше, — сказал он мне в пустом коридоре.

— Да.

— Вы меня ненавидите?

Я посмотрел на дверь палаты.

— Сейчас у меня нет времени на ненависть.

Полное обследование показало, что диагноз близнецов был осложнён намеренно неправильным лечением. Но болезнь не успела уничтожить их организм окончательно. Совместимость Олены подтвердили три лаборатории.

Пересадку назначили через четыре дня.

Перед операцией Данило попросил меня не уходить.

— Ты будешь за дверью?

— Буду.

— Даже если долго?

— Даже если всю ночь.

Соломия протянула мне рисунок. На нём были четыре человечка, дом и маленький колокольчик с трещиной.

— Это мама тоже здесь, — объяснила она.

Олена отдала клетки, хотя после процедуры несколько дней почти не могла подняться с кровати. Когда я спросил, почему она согласилась, она только пожала плечами.

— Марина когда-то дала мне возможность доехать до больницы. Я просто вернула долг.

— Ты спасла им жизнь.

— Нет. Мы спасли её вместе.

Операция длилась девять часов.

Я всё это время сидел на деревянном стуле у закрытой двери и держал в кармане медный колокольчик Марины. Его трещина цеплялась за ткань, когда я сжимал пальцы.

Данило первым открыл глаза.

— Пап?

— Я здесь.

— Соля тоже?

— Тоже.

Через минуту сестра пошевелила рукой.

Я впервые за два года заплакал при детях.

Не от страха.

От того, что они остались.

Через три месяца Степану предъявили обвинения в подделке документов, покушении на убийство и хищении средств фонда. Следствие установило, что он использовал деньги фонда для подкупа сотрудников клиники и годами скрывал финансовые махинации.

Суд был закрытым для детей, поэтому я не взял их с собой.

Я не хотел, чтобы они видели, как взрослые кричат о власти, деньгах и наследстве.

Мне было достаточно того, что Степан однажды услышал собственный голос и понял: оправдать его уже невозможно.

Дом изменился.

Я снял вооружённую охрану с восточного крыла и оставил только двух спокойных сотрудников, которые умели разговаривать с детьми. Медицинский блок превратил в светлую игровую комнату. На стене появились рисунки Соломии, а Данило приклеил к окну бумажные самолёты.

Олена не уехала сразу.

Я предложил ей комнату и работу в благотворительном центре, который создал на деньги, возвращённые после проверки фонда.

— Я не хочу быть вашей обязанной, — сказала она.

— А я не хочу, чтобы ты снова ночевала на вокзале.

Она долго смотрела на меня.

— Тогда договорились. Но без жалости.

— Без жалости.

Через полгода мы переехали в город у реки. Дом там был меньше, без высоких стен и вооружённых ворот. По утрам я сам отвозил детей в школу, а вечером мы покупали хлеб в маленькой лавке на углу.

Данило снова начал рисовать машинки.

Соломия научилась играть на пианино и каждый вечер нажимала одну и ту же ноту, пока не получалось чисто.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Дети выбежали во двор без шапок, а я стоял у двери и кричал, что они простудятся.

— Папа, ты теперь всегда будешь бояться? — спросил Данило.

Я присел рядом.

— Наверное, иногда.

— А если боишься, надо держать кого-то за руку?

— Да.

Он взял меня за пальцы.

Соломия вложила свою ладонь сверху.

Поздно вечером пришло письмо от Степана из следственного изолятора. Он просил встретиться и говорил, что хочет рассказать правду о смерти Марины.

Я прочитал сообщение дважды.