ЧАСТЬ 4 — Из-за моей бензопилы глава ассоциации вызвала шерифа, а потом потребовала покинуть собственную землю — но её адвокат вдруг замолчал

ЧАСТЬ 4

— И он связан не с дорогой…

Дерек не договорил. Телефон выскользнул из его руки и ударился о деревянный пол архива.

Нора подняла его и положила на стол.

— Продолжайте, — сказала она.

— Мне сказали, что водная комиссия приостановила все разрешения, — прошептал Дерек. — До проверки законности отвода ручья.

Бренда резко выпрямилась.

— Но мы уже начали работы.

— Именно поэтому проверка будет жёстче, — ответил Прайс.

Она повернулась к нему.

— Вы должны нас защитить.

— Я должен был защитить вас раньше, — сказал он. — Когда вы просили меня отправлять угрозы человеку, который не нарушил ни одного правила.

В архиве стало тихо.

Я не испытывал радости.

Только усталость.

Три года я строил дом, чтобы в нём было место памяти о Саре. А теперь вокруг него развернулась война, которую я не начинал.

Дерек снова схватил телефон.

— Я позвоню в комиссию.

— Уже звонили, — ответил Сэмюэль. — Вам отказали.

— Тогда губернатору.

— Звоните кому угодно, — сказал я. — Но право всё равно останется правом.

В тот же день подрядчики остановили технику. В долине замолчали грузовики. Возле восточного склона остались глубокие колеи, наполненные дождевой водой.

А вечером Родригес попросил меня приехать в участок.

В комнате для опросов стоял старый магнитофон. Рядом лежала распечатка с отметками времени.

— Я хочу, чтобы вы услышали это не от меня, — сказал он.

Он нажал кнопку.

Из динамика раздался голос Дерека.

«Сделаем так, чтобы он выглядел неадекватным. Ветеран, вдовец, живёт один. Люди любят простые объяснения».

Потом голос Бренды:

«Если он испугается штрафов, подпишет».

Я закрыл глаза.

Эти слова произнесли они сами. Не враги. Не журналисты. Не монтажёр.

Они.

— Запись будет передана следователю, — сказал Родригес. — Ложные вызовы, давление, попытка незаконно ограничить доступ к вашей собственности. Дальше решение примет прокуратура.

— Я не хочу, чтобы кто-то сел из-за моей поленницы.

— Дело не в поленнице, Мак.

Я знал.

Дело было в том, что они решили: тихого человека можно толкать бесконечно.

Через неделю окружная комиссия отменила разрешение на восточную очередь и обязала компанию восстановить склон. Страховая отказалась покрывать расходы, потому что в заявках были скрыты ограничения старого договора.

Дерек пытался вернуть контроль.

Он звонил мне девять раз за один день.

На десятый я ответил.

— Мы можем договориться, — сказал он.

— О чём?

— Я куплю права на дорогу.

— Нет.

— Двадцать миллионов.

— Нет.

— Ты понимаешь, что уничтожаешь компанию?

— Я ничего не уничтожаю. Я просто не отдаю то, что мне принадлежит.

Он замолчал.

— Сара бы хотела, чтобы ты помог людям.

У меня сжалась рука на медном компасе.

— Не произноси её имя.

— Я просто говорю…

— Ты не знал её.

Я положил трубку.

Через два месяца Бренда сложила полномочия в ассоциации. Жители долины собрали подписи, чтобы отменить штрафы и правила, которые она пыталась распространить на чужие участки. Я не присутствовал на собрании. В тот вечер я чинил крышу мастерской.

В пустом доме Дерека осталась только фотография, которую он не забрал. На ней они стояли перед первым новым коттеджем, улыбаясь на фоне ещё не вырубленного леса. За фотографией виднелась белая стена и голая комната.

Я увидел снимок случайно, когда возвращал ключи от временного офиса их компании. Мне стало не легче и не тяжелее.

Просто пусто.

Через пять месяцев я снова начал работать.

Моя мастерская открылась для жителей долины. Я делал столы, полки и маленькие скамейки для семей, которые не могли позволить себе мебель из нового посёлка. Елена приносила мне помидоры. Уолт помогал чинить старый подъёмник, ворча, что современная техника «слишком много думает и слишком мало работает».

По утрам я больше не включал пилу до семи часов.

Не потому, что Бренда победила.

А потому, что теперь в доме спала моя дочь Мэгги.

Она приехала ко мне в начале осени, когда закончила первый курс и призналась, что всё это время боялась звонить после смерти матери.

Мы сидели на крыльце, завернувшись в шерстяные одеяла. Внизу шумел ручей.

— Папа, ты правда мог продать всё и уехать? — спросила Мэгги.

— Мог.

— Почему не уехал?

Я посмотрел на горы.

— Потому что это место не виновато в том, что некоторые люди захотели им владеть.

Она долго молчала, потом протянула мне рисунок. На нём были дом, сосны, ручей и маленькая фигурка Сары с кистью в руке.

— Я нарисовала маме место на веранде, — сказала Мэгги. — Чтобы она тоже видела рассвет.

Я не смог ответить сразу.

Только кивнул.

Через несколько недель пришло последнее письмо от Дерека. Он писал, что компания продана, долги почти погашены, а новый владелец готов уважать мои права. В конце он просил встретиться.

Я ответил одной строкой: «Я больше не участвую в вашей жизни».

Бренда написала следом. Без угроз. Без требований. Она спрашивала, можно ли вернуть ей фотографию из пустого офиса.

Я отправил её почтой.

Не потому, что простил.

Потому что фотография принадлежала ей.

Зимой выпал первый снег. Мэгги развесила на стене рисунки, Елена принесла банку варенья, а Уолт оставил у двери мешок дров, хотя я просил его не геройствовать.

Я стоял в мастерской и смотрел, как белеет дорога к восточному склону.

На верстаке лежал медный компас Сары. Его крышка была поцарапана, стрелка иногда заедала, но он всё ещё показывал направление.

Я положил его в карман и вышел на крыльцо.

Мэгги подняла голову от рисунка.

— Папа, ты знаешь, куда идёшь?

Я улыбнулся.

— Теперь знаю.

И медный компас впервые за много лет перестал дрожать.