ЧАСТЬ 4 — Я вошёл в квартиру после падения девушки с высотки, но когда назвал её имя, хозяин впервые перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Как её зовут? — спросил я.

В трубке послышалось тяжёлое дыхание.

— Тамара Веденеева. Она сейчас на Казанском вокзале. Поезд отходит через сорок минут.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати два ночи.

— Плетнёв, со мной. Елена Андреевна, оставайтесь здесь и не выпускайте Тархова.

— Я поеду с вами, — сказала она.

— На вокзале может быть опасно.

— Именно поэтому я поеду.

Адвокат поднялся.

— Мой подзащитный не задержан. Вы не имеете права удерживать его.

Елена Андреевна достала из папки постановление.

— Теперь имею.

Он прочитал первую страницу и закрыл портфель.

— Вы не представляете, против кого выступаете.

— Представляю. Против человека, который привык считать чужой страх своей страховкой.

Роман сидел возле стола неподвижно. Его пальцы сжимали край стула.

— Мама всё решит, — прошептал он.

— В этот раз нет, — ответила судья.

Мы выскочили на лестницу. Внизу хлопнула дверь, и по каменным ступеням прокатилось эхо наших шагов.

На Казанском вокзале пахло углём, мокрой шерстью и горячим металлом. Люди спешили под большими часами, прижимая к себе чемоданы. Я показывал фотографию Тамары кассиршам, носильщикам, дежурным.

— Она должна быть здесь, — сказал я. — Девушка двадцати трёх лет, тёмное пальто, красный чемодан.

— Красных чемоданов десятки, — ответил дежурный.

И тут Плетнёв заметил у выхода тонкий ремешок, зацепившийся за скамью.

— Григорий Сергеевич, сюда.

Мы нашли Тамару в пустом служебном коридоре. Она сидела на полу, прижав к груди маленький чемодан. На губе запеклась кровь, а пальцы судорожно держали билет.

— Не подходите, — сказала она.

— Я Корсаков. Мы из милиции. Лидия Мельникова мертва.

Тамара закрыла глаза.

— Я знаю.

— Вы были в квартире Тархова?

— Да.

— Вы видели, что произошло?

Она посмотрела на меня и спросила:

— Если я расскажу, меня тоже выбросят?

— Нет.

— Так ей тоже обещали.

Я присел рядом.

— Кто был в форменной фуражке?

Тамара долго молчала.

— Виктор Тархов. Отец Романа. Не директор завода, как все думают. Он работает в городском управлении прокуратуры и знает, как закрывать дела.

Плетнёв выругался сквозь зубы.

— Он был там в ту ночь?

— Да. Он пришёл после того, как Лидия попыталась уйти. Роман ударил её. Она упала возле окна. Виктор сказал, что проще будет сделать вид, будто она прыгнула сама.

— А вы почему выжили?

— Я спряталась в ванной. Потом выбралась через чёрный ход.

Тамара достала из кармана маленькую медную брошку в форме листа.

— Это его. Он зацепился за моё пальто, когда искал меня.

Я завернул брошь в платок и понял: теперь у нас было не только слово испуганной девушки, но и вещь, которую невозможно объяснить случайностью.

Через три часа Виктора Тархова задержали у подъезда собственного дома. Он пытался позвонить кому-то из автомата, но, увидев нас, бросил трубку.

— Корсаков, вы разрушаете жизнь молодого человека из-за истеричной девицы.

— Лидия была не истеричной.

— У вас нет доказательств.

Елена Андреевна подошла ближе.

— Есть запись вашего голоса.

Он замер.

— Подделка.

— Есть свидетель.

Он посмотрел на Тамару.

— Она лжёт.

— Есть ваша брошь, — сказал я.

Виктор опустил глаза на пустой лацкан. Там действительно не хватало маленького медного листа.

Его лицо изменилось. Впервые он понял, что власть не может вернуть вещь, которую уже нашли.

На следующий день в кабинете следователя Виктор услышал магнитную запись. Голос был хриплым, уверенным, почти скучающим.

«Внизу никто не услышит».

Он слушал, не двигаясь.

— Это вы, — сказала Елена Андреевна.

— Я не помню.

— Но помните, как приказывали другим молчать.

Роман сидел напротив отца. Между ними лежала записная книжка.

— Ты говорил, что всё исправишь, — прошептал он.

Виктор повернулся к нему.

— Замолчи.

— Ты сказал, что никто не посмеет тронуть нашу семью.

— Замолчи!

Роман отшатнулся. Он впервые услышал отца не как спасителя, а как человека, который сам боится.

Адвокат пришёл через час и отказался вести дело.

— Я не буду подписывать ложные показания, — сказал он Виктору. — Здесь слишком много доказательств.

— Я заплачу вдвое.

— Деньги не вернут вам свидетелей и не сотрут плёнку.

Через неделю суд признал вину Виктора и Романа Тарховых, а также их сообщников. Дело слушали открыто. Тамара дала показания. Елена Андреевна не позволила перенести заседание ни разу.

Когда Романа спросили о последнем слове, он смотрел в пол.

— Я думал, что мне всё позволено, — сказал он. — Потому что так говорил отец.

В зале стояла тишина.

Я не чувствовал радости. Только усталость и тяжесть оттого, что Лидия никогда не узнает: её имя всё-таки прозвучало вслух.

В тот вечер я вернулся в квартиру номер сорок семь. Комната была опечатана. На полу лежал тот самый зелёный осколок, который следователь случайно оставил возле стены. Я поднял его и положил в карман.

Гостиная казалась огромной и мёртвой. Пустые кресла, погасшая люстра, след от стакана на полированном столе. На стене осталась фотография Романа с отцом. Её никто не снял. Они улыбались так, будто мир принадлежал им навсегда.

Через два месяца я встретился с матерью Лидии в Калуге. Она держала на коленях коробку с дочериными вещами: белые перчатки, тетрадь с медицинскими записями и дешёвую заколку.

— Спасибо, что не дали назвать её виноватой, — сказала она.

— Я сделал только то, что должен был.

— Иногда это самое трудное.

Зимой я перевёлся в другой отдел и стал работать с молодыми следователями. По утрам ходил пешком до управления, покупал у киоска горячий чай и каждый раз проверял карман, где лежал осколок зелёного стекла.

Тамара уехала из Москвы. Она поступила в медицинский институт и однажды прислала мне письмо. В нём было всего несколько строк: «Я больше не боюсь лестниц. Теперь я знаю, что дверь можно открыть».

Первый снег выпал в ноябре. Я стоял у окна кабинета, когда секретарь принесла телеграмму.

От Виктора Тархова.

Он писал, что раскаивается, что хотел бы поговорить, что у него есть сведения о других преступлениях. В конце была просьба приехать лично.

Я прочитал телеграмму дважды.

Потом ответил: «Передайте всё следствию. Лично я больше не приеду».

Мне не хотелось мстить ему. Я просто больше не собирался спасать его от последствий собственных решений.

Вечером я достал из ящика маленький бумажный пакет. Зелёный осколок за два месяца успел потерять блеск, но всё ещё оставался острым.

Я вставил его в рамку с фотографией Лидии, которую попросила прислать её мать. На снимке девушка смотрела прямо в объектив, чуть прищурившись от солнца.

Осколок лежал рядом с её лицом, как маленькое напоминание о том, что даже разбитое стекло может сохранить правду.

Я выключил свет.

И впервые за долгое время в темноте никто не плакал.