ЧАСТЬ 4 — Я отказалась от свадебного торта после странного взгляда свекрови, но когда жених сделал первый глоток, она побледнела

ЧАСТЬ 4

…Я не поехала одна.

Утром в больничный коридор пришли Рикарду, двое сотрудников полиции и адвокат Марсело, доктор Элена. Незнакомец назначил встречу в старом нотариальном кабинете на соседней улице, но уже через час следователь установил его личность.

Это был Паулу, бывший бухгалтер компании Марсело.

Он не скрывался. Он сам пришёл в отделение, когда узнал, что Сонию задержали.

— Я не хотел ей помогать, — сказал он, сидя напротив нас в комнате для посетителей. — Она шантажировала меня. У неё были копии документов, которыми можно было доказать, что я подписывал отчёты по её указанию.

— Какие деньги она пыталась забрать? — спросил Марсело.

Паулу опустил глаза.

— Деньги с вашего страхового счёта. И средства, которые ваш отец оставил вам перед смертью.

Марсело сжал край стола.

— Отец оставил мне только долги.

— Так вам сказала мать.

Адвокат Элена медленно положила на стол папку.

— Ваш отец действительно оставил долги. Но вместе с ними была доля в строительной фирме. Сония продала её три года назад, подделав вашу доверенность.

Я посмотрела на Марсело. Он сидел неподвижно, словно тело оставалось в больнице, а душа не успевала за происходящим.

— Поэтому она хотела, чтобы я уехала? — спросила я.

Паулу кивнул.

— Она боялась, что вы заметите документы. После свадьбы Беатрис получила бы доступ к семейным бумагам. А ребёнок означал, что Марсело окончательно перестанет жить только для неё.

В этот момент в дверь вошёл Рикарду.

— Сония отказывается отвечать на вопросы, но её адвокат уже подал ходатайство об освобождении.

Марсело поднялся.

— Я хочу сам с ней поговорить.

— Только под запись, — предупредила Элена.

Сонию привели в комнату для допросов. На ней был бежевый жакет, тот самый, в котором она встречала нас у алтаря на пробной церемонии. На рукаве осталась полоска апельсиновой глазури.

Она увидела нас и сразу заговорила:

— Марсело, скажи им, что я твоя мать.

— Именно поэтому я столько лет не хотел видеть правду.

— Я всё делала ради тебя.

— Даже когда отравила мою невесту?

— Я не собиралась убивать тебя. Ты просто взял не тот кусок.

Её слова повисли в воздухе.

Марсело смотрел на неё, не моргая.

— Скажи это ещё раз.

— Я сказала, что ты взял не тот кусок.

Рикарду включил запись. Голос Сонии зазвучал из динамика — спокойный, раздражённый, уверенный. Он произносил её собственные фразы о ребёнке, о возвращении сына, о Далве и о том, что никто не спасёт меня.

Сония закрыла уши.

— Вы не имеете права!

— Это ваша запись, — сказала Элена.

Она больше не спорила.

Когда Сонию увели, Марсело остался сидеть. Я не обняла его. Не потому, что не любила, а потому, что в тот день впервые перестала утешать всех вокруг, забывая о себе.

— Беа, я понимаю, если ты уйдёшь.

— Я уйду из этого дома.

Он кивнул.

— А от меня?

Я положила ладонь на живот.

— Это решится не сегодня.

Далва помогла мне собрать вещи. В спальне Сонии всё осталось безупречным: ароматические свечи, белые занавески, фотографии Марсело в каждой рамке. На кухне стояла пустая форма для пирога. Я вынула из ящика маленькую фарфоровую чашку с золотым ободком — ту самую, из которой чуть не выпила кофе.

Она была треснута после падения.

Я завернула её в полотенце и забрала с собой.

Через три месяца состоялось первое заседание. Сонию признали виновной в попытке отравления, подделке документов и оговоре Далвы. Паулу получил условный срок за сотрудничество со следствием, а деньги Марсело вернули после финансовой проверки. Сония не принесла извинений.

Она только сказала:

— Ты разрушила нашу семью.

Марсело ответил:

— Нет. Ты просто больше не смогла держать её в руках.

Свадьбу мы отменили. Не перенесли, не отложили, а отменили.

Я переехала в небольшую квартиру рядом с парком Таquaral и снова открыла архитектурную мастерскую. Первые недели я просыпалась от запаха цитрусов и проверяла каждую чашку. Потом научилась спать, не запирая дверь на три замка.

Марсело приходил к врачу, на терапию и к нам — ко мне и будущему ребёнку — только тогда, когда я сама соглашалась. Он больше не просил меня простить его быстро.

В ноябре родилась наша дочь Луна.

Когда ей исполнилось пять месяцев, она научилась тянуться к блестящим предметам. Однажды схватила треснувшую чашку с полки и засмеялась.

— Не бери, — сказала я, осторожно забирая её. — Эта вещь когда-то напугала маму.

Марсело стоял у окна с детским одеялом в руках.

— Я могу выбросить её.

— Нет. Оставь.

— Зачем?

Я посмотрела на золотой ободок, пересечённый тонкой трещиной.

— Чтобы помнить: не всё разбитое нужно склеивать.

Через неделю пришло сообщение от Сонии. Она писала, что тяжело заболела, что Марсело обязан приехать, что семья должна быть вместе. В конце стояла фраза: «Я изменилась. Дай мне увидеть внучку».

Я показала письмо Марсело.

— Ты хочешь ответить?

Он долго молчал.

— Раньше я бы поехал немедленно.

— А теперь?

— Теперь я сначала спрошу тебя.

Я взяла телефон и написала всего одну строку:

— Луна увидит только тех, рядом с кем ей безопасно.

Марсело прочитал, кивнул и не стал ничего добавлять.

Зимой выпал первый снег. Луна спала у меня на руках, а за окном белел парк. На кухне пахло настоящим апельсиновым пирогом — тем, который я испекла сама и проверила при Марсело, Далве и соседке.

Треснувшая чашка стояла на подоконнике.

В неё я положила маленький жёлтый цветок.

Золотой ободок поймал солнечный свет, и трещина впервые показалась мне не шрамом, а дорогой наружу.

Я больше никого не спасала от правды.

Я спасла себя.