ЧАСТЬ 4

…— Господин Мендоса, вы должны немедленно приехать, — повторил нотариус. — Обнаружилась подпись, которую нельзя было использовать без согласия вашего супруга.

Маурисио вырвал телефон из руки Елены.

— О какой подписи вы говорите?

— О доверенности на продажу вашей доли. Она была подана сегодня утром.

— Я ничего не подавал.

— Тогда вам лучше приехать в нотариальную контору вместе с адвокатом.

Связь оборвалась.

Маурисио смотрел на экран так, будто тот только что приговорил его.

— Мама, ты что-нибудь подписывала? — спросил он.

Ребекка побледнела.

— Я подписывала только заявление в управляющую компанию.

— Ты брала мои документы?

— Не кричи на меня.

— Кто подал доверенность?

Елена закрыла ноутбук.

— Сейчас это выяснит полиция. А вы оба останетесь здесь до их приезда.

— Вы не можете удерживать нас, — прошипела Ребекка.

— Не удерживаю. Просто не советую покидать квартиру, где уже зафиксировано нарушение прав совладельца.

Маурисио заметался по гостиной. Он позвонил своему знакомому риелтору, потом бухгалтеру, потом брату, который жил в другом городе. Никто не отвечал достаточно быстро.

Я стояла возле отца и держала ладонь на его плече.

— Валерия, давай поговорим без них, — попросил Маурисио.

— Мы слишком долго говорили без правды.

— Я ошибся.

— Ты не ошибся один раз. Ты несколько недель готовил жизнь, в которой для моего отца не было места.

— Я хотел, чтобы у нас была нормальная семья.

— Нормальная семья не выбрасывает человека вместе с лекарствами.

Через двадцать минут приехали два полицейских. Елена передала им копию записи, фотографии коридора и документы на квартиру. Один из них осмотрел мокрую коробку с таблетками, второй попросил Маурисио и Ребекку пройти на кухню.

Отец тихо позвал меня:

— Не отдавай им свой голос.

Я наклонилась к нему.

— Я больше не отдам.

В этот момент Елена включила запись ещё раз — уже в присутствии полицейских. Маурисио услышал собственный голос со стороны.

«Вывези кресло. Он не станет спорить. А Валерия после скандала сама подаст на развод и уйдёт».

Он замер.

— Я так не говорил, — прошептал он.

Полицейский остановил запись.

— Говорили. Вот ваша интонация, ваше лицо и время на экране.

Маурисио опустился на стул. Его руки дрожали.

— Я был зол.

— Злость не отменяет ответственности, — ответила Елена.

Ребекка попыталась пройти к двери.

— Я ухожу.

— Останьтесь, — сказал полицейский. — Нам нужно записать ваши объяснения.

Она впервые посмотрела на меня без высокомерства.

— Валерия, ты же не станешь доводить это до конца?

Я вспомнила, как она перебирала папины таблетки, как положила его кресло на холодный пол и как Маурисио отвернулся.

— Я не довожу это до конца, Ребекка. Я просто перестаю останавливать последствия.

Оказалось, доверенность действительно подали с поддельной подписью моего отца. Следствие установило, что Ребекка нашла в папке старую медицинскую справку и попыталась использовать её вместе с копией паспорта. Маурисио утверждал, что ничего не знал, но переписка с риелтором показала: он обсуждал цену квартиры и говорил, что «второго владельца скоро не будет».

Адвокат, которого он нанял для защиты, отказался представлять его после того, как увидел запись и документы.

— Я не буду участвовать в сокрытии подделки, — сказал тот в коридоре нотариальной конторы.

Маурисио смотрел ему вслед.

На следующий день его отстранили от работы в компании, где он отвечал за договоры. Не потому, что я просила об этом. Просто его подпись оказалась под несколькими сомнительными документами, и внутренней проверки уже нельзя было избежать.

Квартира осталась за мной и отцом. Его долю суд подтвердил через несколько месяцев, а попытку подделки доверенности признали уголовным делом. Ребекке назначили обязательные работы и запретили приближаться к отцу без моего согласия. Маурисио получил условный срок, выплатил компенсацию за лекарства и медицинское оборудование, а затем мы официально развелись.

Я не радовалась его наказанию.

Я просто больше не спасала его от правды.

Самым тяжёлым оказался не суд и не раздел имущества. Самым тяжёлым был день, когда я вынесла из нашей спальни последнюю фотографию, где мы с Маурисио улыбались на фоне моря.

Комната стала пустой.

На прикроватной тумбе осталась только папина кружка с трещиной у ручки и ключ от нового замка.

Через три недели я перевезла отца в комнату с окнами на парк. Там было больше света, широкие дверные проёмы и место для его кресла. Медный брелок-листок я прикрепила к новому подлокотнику.

Каждый раз, когда отец двигался, листок тихо звенел.

И квартира больше не казалась мне красивой декорацией, которую нужно защищать любой ценой. Она стала домом.

Через четыре месяца я открыла небольшую студию по проектированию садов. Первым заказом был двор реабилитационного центра, где лечился отец. Я посадила там жакаранды, хотя все говорили, что они слишком капризны для нашего климата.

— Значит, ты всё-таки решила спорить с природой? — улыбнулся папа.

— Нет. Я просто дала ей шанс.

Он долго смотрел на меня, а потом сказал:

— Ты наконец перестала жить так, чтобы всем было удобно.

В тот день выпал первый снег. Редкий, почти прозрачный. Отец сидел у окна, а я раскладывала на столе цветные образцы плитки для нового проекта.

Маурисио написал мне вечером.

«Я всё понял. Мама была неправа. Я тоже. Давай встретимся хотя бы ради разговора».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом ответила:

«Разговор уже состоялся. Я услышала тебя. Теперь мне нужно жить дальше».

Он написал ещё одно:

«Ты правда ничего не чувствуешь?»