ЧАСТЬ 4

— Найдите моего отца, — сказал Ронан в телефон. — Живым.

Он отключился и сразу набрал другой номер.

— Мне нужен адвокат, которому я доверяю.

На линии ответили не сразу.

— Я уже слышал о бутылке, — сказал адвокат. — Если речь идёт о Малкольме, я не буду участвовать в сокрытии.

— Я не просил скрывать.

— Тогда приготовьтесь потерять всё, что он контролировал от вашего имени.

— Я готов.

Адвокат замолчал.

— И Ронан… не трогайте никого сами. Иначе доказательства превратятся в оправдание для всех остальных.

Ронан посмотрел на Койла.

— Ты слышал.

Койл кивнул.

— Я слышал.

В кабинете пахло воском, мокрой шерстью и копчёным перцем, который остался на моих пальцах после ужина. Я держала жестяную коробочку у груди и думала только об одном: Хэл действительно знал.

Мой отец не был героем. Но, возможно, он не был тем трусом, каким я считала его четырнадцать лет.

Через двадцать минут мы приехали в старый дом Ронана на окраине города. Было почти одиннадцать. Ворота стояли открытыми, охрана исчезла, а в гостиной горела одна лампа.

На столе лежал телефон Малкольма.

И включённый диктофон.

— Он хотел, чтобы мы это нашли, — сказал Койл.

Ронан нажал кнопку.

Из динамика прозвучал голос Восса.

— Я сделал всё, как вы приказали. Сначала бокал Елены. Потом слух, будто это люди с реки. Мальчишка поверил. Он сам отдал вам управление.

Голос Малкольма ответил:

— Мальчики верят тем, кто остаётся рядом после смерти матери.

Восс нервно рассмеялся.

— А теперь девчонка мешает.

— Тогда уберите её так, чтобы Ронан решил, будто она предала его.

Запись оборвалась.

Ронан стоял неподвижно. Он услышал собственную жизнь чужими словами.

Четырнадцать лет он охранял человека, который построил власть на могиле его матери.

— Я верил ему, — сказал он.

— Вы были ребёнком, — ответила я.

— Мне было девятнадцать.

— Для человека, который только что потерял мать, это всё ещё ребёнок.

Он не возразил.

В полночь полиция нашла Хэла в пустом гараже у речного причала. Его связали, но не ранили. Малкольм пытался вылететь из страны с поддельными документами и был задержан на вокзале. Восс пришёл в ресторан утром, думая, что сумеет договориться.

Он вошёл в мою кухню в белом халате, застёгнутом только на одну пуговицу.

— Ты не понимаешь, с кем связалась, — сказал он.

— Я понимаю, кто пытался отравить моего работодателя.

— Я выполнял приказ.

Ронан включил диктофон.

Голос Восса из записи прозвучал громче, чем его голос в комнате:

— Я сделал всё, как вы приказали.

Восс отступил.

— Это вырвано из контекста.

— Там весь контекст, — сказал Койл.

Ронан поставил на стол бутылку с красным воском.

— Ты хотел убить меня той же ночью, когда Тесса приготовила блюдо моей матери.

— Я хотел напугать тебя.

— Яд не пугает. Он убивает.

Восс открыл рот, но слов не нашёл.

Прибывшие следователи надели на него наручники прямо у плиты. Он смотрел на меня, пока его выводили.

Я не чувствовала радости.

Только усталость.

Хэл провёл в больнице пять дней. Когда я пришла, он сидел у окна в бумажной больничной рубашке и держал пластиковый стакан обеими руками.

— Я думал, если буду молчать, тебя не тронут, — сказал он.

— Ты молчал четырнадцать лет.

— Да.

— И всё равно меня тронули.

Он закрыл глаза.

Я не простила его в тот день.

Но впервые позволила ему рассказать всё.

Он видел, как Малкольм передал Воссу пузырёк перед банкетом. Видел Койла у служебного выхода. Видел, как Елена поняла, что отравлена, и перед смертью успела спрятать кассету в коробочке, которую отдала ему для меня.

Хэл хранил тайну, потому что Малкольм угрожал мне. А потом спрятался за долгами и стыдом.

Это не оправдывало его.

Но правда наконец перестала быть пустым местом.

Через две недели «Боумонт» закрылся на проверку. Ронан отказался от половины своих предприятий, уволил людей, которые годами помогали Малкольму, и передал документы следователям. Койл признал, что знал о старом заговоре, но не участвовал в отравлении. Он ушёл из охраны и стал свидетелем обвинения.

Ронан предложил мне остаться его поваром.

Я согласилась, но изменила всё.

Мы открыли маленькую кухню у канала, без вооружённых людей у дверей и без меню, напечатанного на дорогой бумаге. Марисоль стала моей напарницей. Её имя появилось на вывеске рядом с моим.

По утрам мы варили кофе для рыбаков. Днём готовили густое блюдо с мясом, рисом и копчёным перцем. Вечером оставляли несколько порций тем, кто не мог заплатить.

Ронан приходил один.

Иногда он сидел у окна и ел молча.

Иногда спрашивал о матери.

Я рассказывала ему, как Елена пела мимо нот и ругалась на деревянную ложку, если та падала в раковину.

Он слушал.

Однажды в конце ноября ко мне пришёл Хэл. Он принёс рисунок моей маленькой племянницы: дом, солнце и четыре человека, взявшиеся за руки.

— Она сказала, что теперь у нашей семьи есть кухня, — сказал он.

Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме красной ракушки.

— У семьи не всегда получается быть безопасным местом, — ответила я. — Но иногда его можно построить заново.

Через месяц пришло письмо от Малкольма из следственного изолятора. Он просил встречи и обещал рассказать, где лежат деньги, если я заберу заявление.

Ронан положил письмо передо мной.

— Решать тебе.