ЧАСТЬ 4

…Адвокат Даниэля прислал сообщение не случайно.

Он хотел, чтобы мы испугались.

Мы сидели в пустой раздевалке. За стеной уборщик катил ведро, колёса стучали по плитке, а на лавке между нами лежали золотая медаль, мой старый шарф и красный брелок в форме футбольного мяча.

Матео смотрел на экран телефона.

— Он правда может забрать меня?

— Тебе восемнадцать, — ответил я. — Никто не может забрать тебя силой.

— Тогда почему я боюсь?

Я положил руку ему на плечо.

— Потому что он долго молчал, а теперь решил говорить громче всех.

В этот момент мой телефон зазвонил.

Патрисия.

Я ответил сразу.

— Луис, я видела запись. Матео прислал её журналистам?

— Нет. Пока только показал на стадионе.

— Хорошо. Ничего не удаляйте. Ни сообщения, ни голосовое, ни фотографии. И главное — не отвечайте Даниэлю в одиночку.

— Он угрожает нам.

— Он пытается вернуть контроль. Это разные вещи.

На заднем плане у неё зашуршали бумаги.

— Я подняла ваше старое дело об опеке. Даниэль тогда подписал отказ от участия в воспитании. Он не просто исчез. Он официально передал ответственность за Матео другому человеку.

Я прикрыл глаза.

Четырнадцать лет я думал, что тот лист на кухне был единственным доказательством его бегства.

Оказалось, существовала ещё одна бумага.

— Почему ты не сказала раньше? — спросил я.

— Ты не спрашивал. Ты растил сына и не хотел снова жить в прошлом.

Патрисия замолчала, потом добавила:

— А теперь его адвокат требует встречу. Они собираются заявить, что ты настроил Матео против биологического отца.

Матео услышал последние слова.

— Пусть заявляют, — сказал он.

— Не геройствуй, — ответила Патрисия. — Просто будь честным.

Через час Даниэль позвонил сам.

Я включил громкую связь.

— Ты испортил мне жизнь, — сказал он без приветствия.

Матео поднял голову.

— Я показал людям твою запись.

— Ты унизил меня перед всем городом.

— Ты сам сказал эти слова.

— Луис, убеди его удалить видео.

Я посмотрел на сына.

— Нет.

На том конце повисла тишина.

— Ты всегда хотел занять моё место.

— Мне не нужно было занимать твоё место. Ты сам его оставил.

— Я могу подать заявление.

— Подавай.

Я говорил спокойно. Впервые за много лет мне не хотелось спасти Даниэля от последствий его решений.

На следующий день встреча состоялась в кабинете Патрисии. За окном моросил дождь, на стекле дрожали жёлтые отражения уличных фонарей. Даниэль пришёл с адвокатом, но тот почти не смотрел на него.

Патрисия положила на стол старое дело.

— Вот подписанное заявление об отказе от воспитания. Вот подтверждение, что Луис единолично оформил опеку. Вот медицинские и школьные документы за четырнадцать лет.

Адвокат перелистал бумаги.

— Даниэль, почему вы не сообщили мне об этом документе?

— Я не помнил.

— Вы забыли, что отказались от сына?

— Я был в кризисе.

— Кризис не отменяет подпись.

Даниэль покраснел.

— Я хочу восстановить отношения.

— Отношения — да, — сказала Патрисия. — Но не контроль и не публичный образ.

Матео сидел рядом со мной. Его колено касалось моего колена, и этого было достаточно, чтобы я знал: он не один.

Даниэль повернулся к нему.

— Ты правда считаешь, что он твой настоящий отец?

Матео не отвёл взгляда.

— Я считаю, что настоящий отец не появляется только тогда, когда сын выигрывает.

Даниэль открыл рот, но ничего не сказал.

Его адвокат собрал бумаги.

— Я не буду участвовать в иске, который вы не сможете доказать, — произнёс он. — И не стану прикрывать угрозы, отправленные вашему сыну.

Даниэль резко вскочил.

— Ты работаешь на меня!

— Я работал на вас, пока вы говорили правду своему адвокату.

После этого Даниэль ушёл один.

Через неделю запись появилась в городских новостях. Его фирма разорвала с ним договор на рекламную кампанию. Партнёры потребовали объяснений. Он звонил Матео с новых номеров, присылал длинные письма и однажды приехал к мастерской.

Я вышел к воротам.

Даниэль стоял под дождём без зонта. Его дорогой костюм промок, волосы прилипли ко лбу.

— Дай мне пять минут, — попросил он.

— Ты получил четырнадцать лет.

— Я хочу начать сначала.

— Начинать сначала можно с извинения.

— Прости меня.

Я ждал, что эти слова что-то изменят.

Но внутри было только спокойствие.

— Я прощаю тебя, Даниэль. Но это не возвращает тебе право быть рядом с ним тогда, когда тебе удобно.

— А если я изменюсь?

— Тогда измени свою жизнь. Не требуй, чтобы Матео немедленно поверил в это.

Он ушёл под дождём.

В тот вечер Матео впервые прослушал голосовое сообщение целиком, не на стадионе, а у нас дома. Мы сидели на кухне. Между нами остывал чай, а старый холодильник гудел так громко, будто пытался заглушить запись.

Из телефона прозвучал голос Даниэля:

— После победы будет проще. Камеры любят истории о возвращении. Люди должны увидеть, что я поддерживал его с самого начала.

Матео выключил звук.

— Я думал, что если он скажет, что любит меня, мне станет легче.

— И стало?

Он покачал головой.

— Нет. Но рядом с тобой мне уже не нужно ждать, что станет.

Я отвернулся к окну.

На холодильнике висела его детская фотография. Матео в огромной форме стоял у ворот, а я держал его за плечо. На снимке я выглядел моложе, чем чувствовал себя в тот день.

— Папа, ты плачешь?

— Просто чай горячий.

— Ты всегда врёшь, когда плачешь.

Я рассмеялся сквозь слёзы.

Через два месяца Матео получил спортивную стипендию в университете в другом городе. Я помогал ему собирать вещи, спорил из-за количества носков и прятал тревогу за разговорами о погоде.

— Ты будешь приезжать? — спросил я.

— Каждые выходные, если получится.

— Не обещай невозможного.

— Тогда каждый раз, когда смогу. Но звонить буду ежедневно.

Он положил в чемодан старый шарф.

— Его возьмёшь?

— Он твой.

— Нет. Он был со мной на каждом важном матче. Теперь пусть будет с тобой.

В день отъезда выпал первый снег. Я стоял возле автобусной станции, пока Матео не исчез за стеклянными дверями. На его рюкзаке снова висел красный брелок.

Через три недели пришло сообщение от Даниэля.

«Я продал фирму. Начал ходить к психологу. Я понимаю, что не заслуживаю твоего доверия, но хочу увидеться. Без камер. Без людей. Просто поговорить».

Я показал письмо Матео.

— Что ты хочешь ответить?

Он долго смотрел на экран.

— Не знаю.

— Тогда не отвечай сегодня.

На следующий день он написал сам:

«Я не готов. Если когда-нибудь буду, я сообщу».

Даниэль ответил почти сразу.

«Я подожду».

И впервые это было единственное правильное, что он мог сделать.

Прошло девять месяцев. Я всё ещё работал в мастерской, но теперь приходил туда на час раньше, ставил радио тише и пил кофе из красной кружки, которую Матео подарил мне перед отъездом. По воскресеньям мы разговаривали по видеосвязи. Он рассказывал о тренировках, новой команде и комнате, где соседи постоянно крали его йогурты.

Однажды он сказал:

— Папа, я забил гол.

— В какую сторону?

— В левый верхний угол.

— Значит, всё-таки чему-то я тебя научил.

— Ты научил меня не уходить.

Я замолчал.

Он тоже.

За окном медленно падал снег. Я достал из ящика старый красный брелок. Пластик был поцарапан, на нём появилась тонкая трещина, но он всё ещё напоминал футбольный мяч.

Я прикрепил его к ключам от мастерской.

Когда-то Матео держал его, чтобы не бояться нового матча.

Теперь его держал я.

Телефон снова зазвонил.

На экране было имя Даниэля.

Я не ответил сразу. Посмотрел на шарф, аккуратно сложенный на спинке стула, на фотографию возле окна и на ключи с красным брелоком.

Потом принял вызов.

— Привет, — сказал Даниэль.

— Привет.

— Я хотел спросить, можно ли мне приехать на следующий матч.

Я закрыл глаза.

— Спроси Матео.