ЧАСТЬ 4 — На девятом месяце муж заставил меня сесть на водный мотоцикл, но после одного звонка его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Это был Артур Неверов.

Мой адвокат.

Тот самый человек, который десять лет проверял семейные документы и присутствовал на каждом крупном переводе в компанию Родриго.

Я посмотрела на него.

— Это вы составили завещание?

Артур не ответил сразу. Его пальцы сжали край папки, и на костяшках выступили белые пятна.

— Я не знал, что документ поддельный.

— Но ваше имя стоит внизу.

— Моё имя использовали без согласия.

Отец шагнул к нему.

— Тогда объясните, почему файл появился в архиве с вашего личного ключа доступа.

В палате снова запищал монитор. На этот раз звук шёл не от моего аппарата, а от телефона Матео.

Один звонок.

Второй.

Третий.

На экране высветился номер Родриго.

— Не отвечай, — сказал отец.

— Я отвечу.

— Валерия…

— Он должен услышать меня.

Я взяла телефон. Рука дрожала, но голос оказался спокойнее, чем я ожидала.

— Что тебе нужно?

Сначала в трубке было слышно только тяжёлое дыхание.

Потом Родриго заговорил.

— Ты всё неправильно поняла.

— Я слышала запись.

— Это вырвано из контекста.

— Я видела фотографии.

— Камила настояла на этой глупости. Я хотел только напугать тебя.

— Ты привязал меня к водному мотоциклу.

— Я не думал, что ты начнёшь рожать.

От этой фразы внутри меня что-то окончательно оборвалось.

Не потому, что он признался.

А потому, что сожалел не о том, что сделал, а о том, что последствия оказались серьёзнее его расчёта.

— Родриго, — сказала я, — ты больше никогда не будешь говорить от моего имени.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Без меня у тебя ничего нет.

Я посмотрела на отца.

Потом на папку.

— Как раз наоборот. Теперь я впервые знаю, что у меня есть.

Он рассмеялся, но смех быстро оборвался.

— Ты не посмеешь забрать компанию.

— Это не твоя компания.

— Я построил её.

— На моих деньгах. На моих подписях. На моём молчании.

— Ты моя жена!

— Была.

В трубке стало тихо.

Я завершила разговор.

Через минуту адвокат Артур отошёл к окну и позвонил в следственную группу. Он говорил быстро, сбивчиво, пытаясь доказать, что не участвовал в подделке.

— Я готов предоставить доступ ко всем архивам, — повторял он. — Но не связывайте меня с этим договором.

Дверь палаты открылась. Вошла следователь София Рамирес.

— Госпожа Мендоса, мы прослушали разговор. Родриго только что признал, что хотел вас напугать.

— Этого достаточно?

— Для обвинения в нападении — да. Для остальных эпизодов мы соберём полную доказательную базу.

Она повернулась к Артуру.

— А вы пройдёте с нами для дачи показаний.

Он побледнел.

— Я свидетель.

— Это мы установим позже.

Артур посмотрел на меня, будто ждал помощи.

Раньше я бы встала между ним и неприятностями. Я всегда так делала. Спасала Родриго от долгов, Камилу — от скандалов, сотрудников — от увольнений, родителей — от тревоги.

Но теперь я просто сказала:

— Расскажите им правду.

Он опустил голову.

Родриго услышал свои слова не от меня.

Через два дня следователи включили ему запись в комнате для допросов. На ней он смеялся и говорил, что женщины преувеличивают, что после родов я подпишу всё, что потребуется, и что ребёнок станет его страховкой.

Родриго сидел перед динамиком, сцепив руки.

— Я был пьян, — сказал он.

— На записи вы отдаёте распоряжения, — ответила следователь.

— Я не хотел причинить ей вред.

— Тогда почему приказали сотруднику убрать камеры с причала?

Он замолчал.

— Почему купили седативный препарат?

— Я не знал, что это опасно.

— Почему подготовили поддельное завещание?

Родриго посмотрел на своё отражение в чёрном экране.

Впервые он услышал себя со стороны.

И понял, что это говорил именно он.

Тем временем я каждый день ходила в отделение для новорождённых. Мой сын лежал в маленьком прозрачном боксе, опутанный тонкими трубками. На его крошечной ладони был закреплён белый пластырь с нарисованной жёлтой звёздочкой.

Я боялась прикасаться к нему.

Он казался слишком маленьким для этого огромного мира.

— Привет, Матео, — шептала я.

Я назвала его в честь брата, который первым заметил попытку уничтожить документы.

— Я твоя мама. Я пришла.

Каждый раз его пальцы едва заметно двигались.

Через три недели Родриго официально отстранили от управления компанией. Совет директоров признал семейный фонд владельцем контрольной доли, а поддельное доверительное управление признали ничтожным.

Родриго пытался вернуть контроль.

Он звонил сотрудникам.

Писал инвесторам.

Угрожал, что раскроет «семейные тайны».

Но компания уже получила нового независимого управляющего. Им стала я.

Не потому, что хотела наказать Родриго.

Потому что больше никто не должен был распоряжаться моей жизнью за закрытыми дверями.

Когда я впервые вошла в свой кабинет, на столе лежал старый ежедневник. На первой странице я когда-то написала план развития компании, а Родриго вырвал этот лист, сказав, что «женщинам не место в цифрах».

Я попросила секретаря вернуть его из архива.

Лист был помят, но слова сохранились.

Я приклеила его обратно.

Через два месяца Матео выписали из больницы. Он всё ещё быстро уставал, но уже самостоятельно держал голову. В нашей новой квартире у моря стояла белая кроватка, а на подоконнике рос базилик, который мама принесла из дома.

Я больше не просыпалась от каждого звука.

Я научилась спать.

Научилась не проверять телефон Родриго.

Научилась проходить мимо воды, не чувствуя, как немеют пальцы.

Однажды утром выпал первый в сезоне снег — редкий для этого города, почти невидимый, тающий на стекле. Матео сидел у меня на руках и пытался поймать снежинку.

— Она холодная, — сказал он.

— Да.

— Но красивая.

Я улыбнулась.

— Иногда эти вещи бывают одновременно.

Через неделю пришло письмо от Родриго. Не из тюрьмы — ему разрешили ожидать суда под надзором. В письме было всего несколько страниц, но я прочитала только первую.

«Я понял, что потерял тебя. Дай мне один шанс объяснить всё лично».

Ниже стояла подпись.

Раньше от одной такой фразы я бы не спала всю ночь. Теперь просто сложила письмо и отправила его адвокату вместе с коротким ответом.

«Объяснять уже нечего. Не приходи».

Родриго всё-таки приехал к офису через три дня. Он стоял у стеклянных дверей в дорогом пальто, похудевший, с серым лицом и пустыми руками.

Охрана позвонила мне.

— Он говорит, что должен вас увидеть.

Я посмотрела вниз, на площадь. Родриго заметил меня за стеклом и поднял голову.

— Впустить его? — спросил охранник.

— Нет.

— Он не уходит.

— Тогда вызовите полицию.

Я не чувствовала злости.

Только усталость.

Тихую и окончательную.

Через несколько минут Родриго ушёл. Не потому, что понял меня, а потому, что впервые столкнулся с границей, которую нельзя было уговорить, купить или обойти через чужую подпись.

Вечером я достала из ящика свои старые часы.

На задней крышке всё ещё виднелись выгравированные координаты маяка. Ремешок был порван в море, а металл поцарапан о поручень катера. Я не стала чинить часы.

Повесила их над кроваткой сына.

Теперь каждый раз, когда маятник рядом с ними отсчитывал время, я слышала не шум волн и не голос Камилы.

Я слышала собственное дыхание.

И знала: я вернулась к себе.

Матео уснул, сжимая мой палец.

За окном таял снег.

А часы продолжали идти.