ЧАСТЬ 4 — Я потребовала у сожителя впервые помочь по дому, но его спокойная улыбка вдруг исчезла

ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла смысл этих слов.

— На какого ребёнка? — переспросила я.

Валера закрыл глаза.

Этого было достаточно.

— Ольга Сергеевна, — продолжил мужчина, — вы можете говорить свободно?

— Да. Говорите.

— Анализ показал, что Валерий Соколов не является биологическим отцом ребёнка, документы на которого были поданы в органы опеки. Но в заявлении указано, что вы состоите с ним в браке и совместно проживаете.

Я посмотрела на Валеру.

— У нас нет ребёнка.

— Именно поэтому мы и звоним. В заявлении указаны ваши паспортные данные.

В кухне стало душно.

Марина забрала у меня телефон и включила громкую связь.

— Назовите номер заявления, — попросила она.

Мужчина назвал номер. Марина записала его на краю старого рекламного листка, лежавшего возле холодильника.

— А теперь скажите, кто подал документы.

— Мужчина представился Валерием Соколовым. Он сообщил, что вы собираетесь оформить опеку над девочкой из центра временного пребывания. Для этого требовались подтверждение дохода и согласие собственницы жилья.

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Какую девочку?

— Лизу Крылову, девять лет.

Имя ударило неожиданно сильно. Я вспомнила, как месяц назад Валера пришёл домой с пачкой детских рисунков и сказал, что его знакомая попросила помочь благотворительному фонду.

— Вот, посмотри, какие дети талантливые, — говорил он тогда.

Я разложила рисунки на столе, а он попросил меня подписать несколько пустых бланков.

— Это для отчётности фонда. Просто подтверждение, что мы передали вещи.

Я отказалась, потому что была занята отчётом, и он впервые за долгое время не стал спорить. Только улыбнулся и сказал, что подпишем потом.

Потом он, видимо, сделал это сам.

— Зачем ему оформлять опеку? — спросила я.

Марина уже листала документы.

— Чтобы получить деньги по программе сопровождения приёмных семей, — тихо сказала она. — И использовать твою квартиру как обязательное жильё.

Валера резко поднял голову.

— Я собирался дать девочке нормальную семью.

— Без ведома женщины, чью подпись ты подделал? — спросила Марина.

— Ольга хотела детей!

Я вспомнила наши разговоры. Да, однажды я сказала, что мечтаю о семье. Но не с ним. Не таким способом. Не с ребёнком, которого превращали в ключ от чужих денег.

— Ты даже не спросил меня, — сказала я.

— Я знал, что ты испугаешься.

— Ты знал, что я не соглашусь.

Он отвернулся.

Мужчина из клиники попросил меня приехать утром и подтвердить личность. Марина записала адрес и завершила разговор.

После этого Валера сел на стул. Впервые за всё время он выглядел не злым, а маленьким.

— Я хотел всё исправить, — сказал он.

— Что именно?

— Свою жизнь.

— За мой счёт?

Он не ответил.

На следующий день в десять утра мы с Мариной приехали в отдел полиции. В коридоре пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе. Следователь Андрей Павлов выслушал меня, просмотрел запись и долго изучал копии документов.

— Вы понимаете, что дело может коснуться и центра? — спросил он.

— Я понимаю, что девочка ни в чём не виновата.

— Это важно, — сказал Андрей. — Мы проверим, кто использовал её имя.

В тот же вечер Валера звонил мне двадцать семь раз.

Сначала просил.

Потом обвинял.

Потом молчал в трубку, надеясь, что я сама начну оправдываться.

Я не ответила ни разу.

Через два дня он приехал к дому с адвокатом и потребовал впустить его за вещами. Адвокат был сухим мужчиной с портфелем, на котором облупилась металлическая застёжка.

— Моя доверительница не препятствует получению личных вещей, — сказал он. — Но дальнейшее проживание невозможно.

— Это моя женщина, — процедил Валера.

— Она не ваша собственность, — ответил адвокат.

Валера посмотрел на него с ненавистью.

Адвокат первым опустил глаза.

Вещи Валера забрал за двадцать минут. Он ходил по комнатам, открывал шкафы, трогал полки, будто надеялся найти там прежнюю власть.

В спальне он остановился возле тумбочки.

Там лежала его фотография, сделанная в день нашего знакомства. Я сняла её со стены, но не успела выбросить.

— Ты всё равно меня любишь, — сказал он.

— Я любила человека, которым ты притворялся.

— Я могу измениться.

— Возможно.

— Тогда дай мне шанс.

— Нет.

Он долго смотрел на меня.

— Ты пожалеешь.

— Я уже пожалела. Но больше не собираюсь за это расплачиваться.

В тот вечер следователь позвонил и сказал, что в деле появилась новая запись с камеры у нотариальной конторы. На ней Валера передаёт Глебу папку и говорит, что «после подписи хозяйка сама попросит его остаться».

Я слушала и вдруг поняла: худшее уже произошло не со мной.

Худшее произошло с ним.

Он действительно верил, что имеет право на мою доброту…

Первые последствия пришли быстрее, чем я ожидала.

Банк заморозил заявку. Центр временного пребывания отстранил сотрудника, который передал Валере копии документов. Глеб перестал отвечать на звонки, а потом сам пришёл к следователю и дал показания.

Валера звонил мне с чужих номеров.

— Оль, скажи, что я просто неудачно пошутил.

— Подделка подписи — не шутка.

— Ты можешь забрать заявление.

— Не могу.

— Не хочешь.

— Верно.

На третий день его адвокат позвонил Марине.

— Вашей доверительнице стоит подумать о примирении, — сказал он.

— С чем именно? — спросила Марина.

— Молодой человек в сложной ситуации.

— Моя подруга тоже была в сложной ситуации, когда лежала с температурой и готовила ему ужин.

В трубке повисла пауза.

— Это не относится к делу.

— Относится. Это объясняет, почему он считал её беззащитной.

Адвокат отказался продолжать разговор.

Через неделю Валера пришёл на очную ставку. Комната была маленькой, с бежевыми стенами и металлическим столом, к которому прилипал рукав пиджака. На столе лежал диктофон.

Следователь включил запись.

«Она никуда не денется. Ей нужно дать почувствовать, что без меня она одна».

Голос прозвучал из динамика хрипло и буднично.

Валера сидел напротив меня.

Сначала он смотрел в пол.

Потом на диктофон.

Потом на меня.

— Это я сказал? — спросил он.

— Да.

— Я не помню.

— Зато я помню.

Следователь включил следующий фрагмент.

«Она сама начнёт просить прощения».

Валера провёл ладонью по лицу. На пальце осталась тёмная полоска от чернил.

— Я думал, она никуда не уйдёт, — прошептал он.

— Ты думал, что я не человек, — ответила я.

— Нет.

— Именно это ты и думал.

Он впервые не стал спорить.

Позже мне разрешили забрать из материалов дела копию фотографии Лизы. Девочка стояла возле окна в жёлтом свитере и держала рисунок с домом, у которого было слишком много дверей.

Я передала фотографию сотруднице центра.

— Скажите ей, что это не её вина.

— Обязательно.

Валере предъявили обвинение в мошенничестве, подделке документов и незаконном использовании персональных данных. Суд назначил ему ограничение на контакты со мной. Глеб заключил соглашение со следствием. Сотрудника центра уволили.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне не хотелось превращать его падение в свою новую работу.

Я просто перестала его спасать.

Через шесть недель квартира впервые стала тихой.

Не пустой.

Именно тихой.

Я вынесла из спальни его коробки, кружку с отколотой ручкой и фотографию, которую он оставил на тумбочке. Потом долго стояла посреди комнаты и не знала, что делать с красным брелоком-домиком.

Он всё это время лежал в кармане моего халата.

Я сняла его с ключей, протёрла мягкой салфеткой и снова надела на кольцо.

В тот же вечер ко мне приехала младшая сестра Катя с шестилетним сыном Мишей. Миша прошёл в гостиную, осмотрел пустой диван и спросил:

— А дядя Валера больше не придёт?

— Нет.

— Он плохой?

Я присела перед ним.

— Он сделал плохие вещи. Но тебе не нужно его бояться.

Миша подумал и протянул мне рисунок. На нём были две фигуры, дерево и маленький красный домик.

— Это тебе, чтобы дома было весело.

Я прижала рисунок к груди.

Через три месяца я переехала в другой район, ближе к офису. Утром стала ходить пешком через сквер, покупать кофе в маленьком киоске и возвращаться домой не с пакетами продуктов, а с книгой или цветами для себя.

Я записалась на вечерние занятия по керамике.

Сначала руки дрожали, и глина расползалась под пальцами. Потом я научилась делать чашки. Неровные, смешные, живые.

Одну я расписала маленькими красными домиками.

В субботу выпал первый снег. Я стояла у окна, пока белые хлопья ложились на подоконник, и слушала, как в соседней квартире смеётся ребёнок.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Валеры.

«Я всё понял. Дай мне вернуться хотя бы поговорить. Я стал другим».

Следом пришло второе:

«Ты ведь не хочешь, чтобы я сел».

Я прочитала оба сообщения и показала их Марине.

— Ответишь? — спросила она.

— Да.

Я написала: «Я не желаю тебе зла. Но твоя жизнь больше не моя ответственность. Не приходи и не звони мне».

Потом заблокировала номер.

Марина улыбнулась.

— Точно?

— Впервые — точно.

Вечером Миша снова пришёл ко мне с рисунком. На этот раз там был только один дом. Без запертых дверей. Возле него стояла женщина, а в её руке блестел маленький красный ключ.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Потом положила ключи на подоконник. Брелок-домик качнулся, поймал свет и тихо стукнулся о стекло.

Я больше не держалась за дом.

Дом держал меня.