ЧАСТЬ 4

— Кто звонит? — спросил Эдуард.

Я не ответила ему.

— Я слушаю, — сказала я в телефон.

— Меня зовут Ольга Сергеевна, я представляю интересы вашего отца по одному старому делу. Приезжайте в клинику «Сосновый берег». Речь идет о человеке, которого вы знаете.

— О каком человеке?

На том конце провода помолчали.

— О вашем муже.

Эдуард рванулся ко мне.

— Отдай телефон!

Я отступила к столу.

— Продолжайте, Ольга Сергеевна.

— Только не приезжайте одна. И возьмите нотариуса.

Связь оборвалась.

Эдуард схватил со спинки стула свою куртку.

— Я еду с тобой.

— Нет.

— Ты моя жена!

— А ты человек, в отношении которого банк уже передал материалы следователю.

Он замер.

Тамара Антоновна вцепилась в его рукав.

— Эдик, не делай резких движений. Сначала нужно поговорить с юристом.

— С каким? — сорвался он. — С тем, которому ты отправила поддельную доверенность?

Она отпустила его руку.

Это было первое движение за весь вечер, в котором мать отступила от сына.

Андрей Павлович быстро собрал документы.

— Юлия, перед поездкой смените замки. И заблокируйте все общие доступы.

— Уже.

— Вы успели?

— Пока вы читали договор, я отправила заявления в банк и оператору связи.

Эдуард горько усмехнулся.

— Ты все подготовила заранее.

— Да.

— Ты с самого начала хотела развода?

— Нет. Я хотела, чтобы ты перестал считать мою доброту своей обязанностью.

Через сорок минут мы приехали в клинику на окраине города. В коридоре пахло хлоркой и сушеными яблоками. За окном мокрый снег лип к стеклу.

Ольга Сергеевна ждала нас возле палаты. Рядом стоял высокий седой мужчина в больничной рубашке.

Я узнала его не сразу.

— Виктор Андреевич? — прошептала я.

Это был старший компаньон моего отца. Я видела его последний раз на похоронах.

Он улыбнулся, но улыбка вышла слабой.

— Ваш отец просил меня молчать до тех пор, пока вам не понадобится защита.

Эдуард побледнел.

— Вы знали его?

— Лучше, чем вы думаете, — ответил Виктор Андреевич. — Именно я помогал ему проверять вашу биографию перед свадьбой.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Что вы нашли?

Ольга Сергеевна передала мне тонкую папку.

— Эдуард Викторович несколько лет назад был уволен с прежней работы за хищение материалов и подделку отчетов. Ваш отец узнал об этом. Он также знал, что мужчина женился на вас не случайно.

Эдуард попятился.

— Это ложь.

Виктор Андреевич тяжело сел на кровать.

— Ваш муж еще до свадьбы спрашивал о наследстве, доле в компании и квартире. Ваш отец поставил условие: если Эдуард подпишет брачный договор, он получит должность и помощь. Но Эдуард отказался.

— Почему вы ничего не сказали мне? — спросила я.

— Ваш отец боялся, что вы не поверите. Он просил дать вам возможность самой увидеть правду.

Я посмотрела на Эдуарда.

— Поэтому ты так торопился оформить доверенность?

Он молчал.

— Поэтому твоя мать собирала мои выписки?

Тамара Антоновна, приехавшая следом, опустила глаза.

— Мы хотели только защитить Эдика.

— От чего?

— От твоего влияния.

Я горько усмехнулась.

— Вы три года жили в моей квартире, ели за мой счет и называли это влиянием.

Виктор Андреевич достал из папки еще один лист.

— Ваш отец оставил письмо. Оно должно было быть передано вам после первого серьезного конфликта, связанного с деньгами.

Я развернула лист. Почерк отца дрожал, но каждое слово было узнаваемым.

«Юля, если человек любит тебя, он не требует доказательств любви в виде денег. И не заставляет тебя стыдиться собственной силы».

Я перечитала письмо дважды.

Потом сложила его.

Не заплакала.

Просто поняла, что больше не обязана ждать, пока Эдуард станет тем, кем обещал быть.

В клинику позвонил следователь. Эдуарда попросили явиться для объяснений по делу о подделке документов и незаконном доступе к банковской информации.

— Я не пойду без адвоката, — сказал он.

— Ваш адвокат уже отказался от сопровождения, — спокойно ответил Андрей Павлович. — Он прислал сообщение: «Я не участвую в заведомо проигрышной схеме и не хочу быть привлеченным к делу».

Эдуард сел на стул.

— Мама, скажи им что-нибудь.

Тамара Антоновна молчала.

В тот вечер я вернулась домой одна. Слесарь сменил замки за двадцать минут. Старый замок лежал на ладони мастера тяжелым черным комком.

Эдуард позвонил через час.

— Юлия, давай поговорим без истерик.

— Мы уже поговорили.

— Я был зол.

— Ты планировал это месяцами.

— Мама меня запутала.

— Ты сам передал ей пароль.

Он замолчал.

— Я могу все исправить.

— Нет.

— Ты даже не дашь мне шанса?

— Я давала тебе три года.

На следующий день он пришел в отделение банка вместе со следователем. Там ему включили запись телефонного разговора, который он вел с юристом за два дня до скандала.

— Если она не подпишет добровольно, мы выставим ее из квартиры через суд, — говорил там Эдуард.

— А если она покажет договор дарения? — спрашивал юрист.

— Она не знает, где он. Мать сказала, что отец оставил только долги.

Эдуард слушал собственный голос и сначала хмурился, потом начал качать головой.

— Я не мог так сказать.

Следователь остановил запись.

— Но сказали именно вы.

— Я был не в себе.

— Это не отменяет ответственности.

Он впервые услышал себя со стороны.

И впервые не смог обвинить меня.

Через неделю я открыла дверь кабинета и увидела пустой угол у окна. Там стоял его рабочий стол. На нем раньше лежал телефон, кружка и пачка чеков, которыми он доказывал, что «вносит вклад». Теперь осталась только вмятина на ковре.

В шкафу не было его вещей. Не осталось даже фотографии с нашей свадьбы.

Я нашла ее на подоконнике, лицом вниз.

На снимке Эдуард улыбался, обнимая меня за плечи. Я смотрела в объектив и верила, что рядом со мной человек, которому можно доверять.

Я не стала рвать фотографию.

Просто убрала ее в коробку.

Через два месяца состоялось заседание по гражданским требованиям. Суд подтвердил, что квартира принадлежит мне, а ремонт оплачивался с моих личных средств. В требованиях Эдуарда отказали.

По делу о подделке документов и незаконном доступе к банковской информации он получил наказание, назначенное судом, и обязанность возместить расходы на экспертизу.

Тамара Антоновна признала, что передавала юристу письма и выписки, но продолжала повторять, что «хотела добра сыну».

Я не спорила.

Иногда человек называет добром все, что делает из страха потерять власть.

Прошло еще несколько месяцев.

Я сменила работу и переехала в соседний город. Теперь по утрам я шла пешком до офиса вдоль реки, покупала кофе в маленькой пекарне и не проверяла, кто увидит выписку по моей карте.

Мама приехала ко мне в декабре. Мы вместе выбирали ей новое кресло для балкона. Она ворчала, что оно слишком дорогое, а я впервые за долгое время смеялась без напряжения.

— Ты стала спокойнее, — сказала мама.

— Я просто перестала жить в обороне.

Она взяла меня за руку.

— Прости, что я не заметила, как тебе тяжело.

— Ты заметила. Просто я каждый раз говорила, что справлюсь.

За окном шел первый снег. Крупные хлопья садились на перила и сразу таяли.

В тот же вечер пришло сообщение от Эдуарда.

«Я все понял. Мама больше не вмешивается. Я устроился на новую работу. Давай начнем сначала. Я заберу только свои вещи и буду ждать тебя у дома».

Я прочитала сообщение один раз.

Потом второй.

Он написал еще:

«Ты ведь не можешь вычеркнуть три года».