ЧАСТЬ 4 — Я попросила родственников мужа освободить мою комнату, но после одного звонка его мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение трижды.

В комнате пахло мокрой шерстью, мятными леденцами и страхом.

— Кто это? — спросил Андрей.

Я не ответила.

Номер был незнакомым, но подпись под сообщением заставила меня выпрямиться: «Ольга, бывший секретарь нотариуса».

Через минуту пришло второе сообщение.

«Ваш муж приходил не один. С ним был сотрудник банка. Проверьте доверенность на счёт».

Андрей вскочил.

— Это мошенники.

— Тогда почему ты так побледнел?

Он потянулся к телефону, но я убрала его за спину.

— Отдай.

— Нет.

— Марина, ты не понимаешь, что делаешь.

— Впервые за долгое время понимаю лучше всех в этой комнате.

Илья Сергеевич приехал через двадцать минут. Он вошёл с мокрым зонтом, стряхнул воду на коврик и сразу посмотрел на документы.

— Никто ничего не трогает, — сказал он.

— Мы уже вызвали полицию? — спросила я.

— Заявление будет утром. Сейчас нужно сохранить переписку и снять копии.

Андрей шагнул к нему.

— Вы не имеете права вмешиваться в нашу семейную жизнь.

— Я имею право защищать свою клиентку.

— Она моя жена.

— Именно поэтому вы решили подделать её подпись?

Андрей замолчал.

Светлана начала звонить матери. Татьяна Петровна не отвечала. Потом телефон Светланы зазвонил сам.

На экране высветилось имя «Виктор».

— Алло? — сказала она.

Из динамика донёсся хриплый голос:

— Я внизу. Тут полиция.

Светлана уронила телефон.

Оказалось, Виктор не был посвящён во всём. Он знал только, что семья собирается «узаконить проживание» и что после этого квартиру, возможно, продадут. Но когда увидел на лестнице сотрудников полиции, испугался и позвонил Светлане.

— Мы никуда не пойдём, — сказала она.

— Пойдёте, — ответил Илья Сергеевич. — Либо добровольно, либо после оформления постановления.

Андрей смотрел на меня.

— Марина, скажи им, что это ошибка.

— Какая именно? Подпись? Печать? Камера? Или план продать квартиру?

Он не нашёл ответа.

На следующий день, в кабинете следователя, Андрей впервые услышал собственные слова со стороны. Запись включили на маленьком компьютере. Его голос прозвучал ровно и уверенно:

— Марина ничего не узнает, пока всё не оформим. Потом она успокоится.

Следователь остановил запись.

— Это ваш голос?

Андрей сидел напротив, бледный, с треснувшей кожей на костяшках пальцев.

— Да.

— Вы признаёте, что обсуждали регистрацию доли без ведома супруги?

— Я хотел защитить семью.

— От чего?

Андрей посмотрел на меня.

— От её жадности.

Я почувствовала не злость, а усталость.

— Моя жадность пять лет платила ипотеку, — сказала я.

Сотрудник банка, который помогал Светлане получить копии моих документов, тоже пришёл на допрос. Он признался, что Андрей передал ему фотографию моего паспорта и обещал «вознаграждение после сделки».

Дело возбудили по нескольким статьям. Татьяна Петровна пыталась утверждать, что ничего не знала, но запись из нотариальной конторы говорила обратное. Светлана сначала обвиняла меня, потом плакала, потом просила «не ломать Андрею жизнь».

Я больше никого не спасала.

Через два дня адвокат Андрея отказался от дела.

— Вы скрыли от меня часть переписки, — сказал он ему в коридоре. — Я не буду защищать человека, который продолжает лгать своему защитнику.

Андрей догнал меня у выхода.

— Марина, пожалуйста. Я всё исправлю.

— Ты уже всё исправил. Просто не так, как хотел.

— Я люблю тебя.

— Любовь не прячет папку и не подделывает подпись.

Он остановился под козырьком, а я пошла дальше.

Через неделю маленькая комната опустела. Светлана и Виктор съехали в съёмную квартиру на окраине. Они оставили сломанный торшер, коробку старых журналов и фотографию, на которой мы с Андреем стояли у окна моей новой квартиры в день переезда.

Я сняла фотографию со стены.

На обороте было написано моей рукой: «Наконец-то дома».

Я долго держала её в пальцах, потом убрала в ящик, не разрывая и не оставляя на виду.

Андрей переехал к матери. Татьяна Петровна продала дачу, чтобы оплатить часть расходов на адвоката. Светлана несколько раз приходила к подъезду, но домофон больше не открывал ей дверь.

Я не чувствовала торжества.

Только тишину.

Спустя три месяца я сняла отдельное рабочее помещение в центре и начала брать больше заказов. Я занималась оформлением интерьеров, поэтому по вечерам раскладывала на столе образцы дерева, ткани и плитки. В новой привычке было что-то спасительное: я снова сама решала, где будет стоять каждая вещь.

По утрам я покупала кофе у киоска возле остановки. Продавщица уже знала, что я беру его без сахара.

В ноябре выпал первый снег.

Я шла домой, когда позвонил Андрей.

Я не хотела отвечать, но всё-таки подняла трубку.

— Привет, — сказал он.

Голос стал тише.

— Что тебе нужно?

— Я получил условный срок. Мама тоже проходит по делу. Светлана хочет поговорить.

— Я не хочу.

— Мы могли бы начать сначала.

Я остановилась у витрины книжного магазина. В стекле отражалось моё лицо — спокойное, немного уставшее, но уже не испуганное.

— Нет, Андрей.

— Ты даже не спросишь, как я?

— Я слишком долго спрашивала. Теперь мне важно, как я.

Он молчал.

— Я понял, что всё потерял, — сказал он.

— Ты потерял не меня. Ты потерял возможность пользоваться моим доверием.

— Марина…

— Больше не звони.

Я отключила телефон.

Через неделю он прислал письмо. Не электронное, а настоящее, на плотной бумаге. Я прочитала его у кухонного окна. Андрей писал, что скучает по нашей жизни, по ужинам, по тому, как я оставляла чашку с ромашковым чаем на подоконнике.

Он ни разу не написал, что ему жаль за поддельную подпись.

Только что ему тяжело.

Я положила письмо в конверт и отнесла к мусорному контейнеру.

Потом вернулась домой и открыла ящик письменного стола.

Там лежала та самая наклейка с жёлтым трамваем, оторванная от папки. Я нашла её в кабинете после того, как следователь забрал документы. Маленький бумажный трамвай был помят посередине, но всё ещё держался на прозрачном клее.

Я приклеила его к новому блокноту.

На первой странице написала список дел: купить лампу, выбрать шторы, позвонить заказчику, не отвечать Андрею.

Последний пункт я потом зачеркнула.

Он больше не был делом.

За окном снег ложился на подоконник, а в квартире впервые не слышалось ни чужого храпа, ни семейных требований, ни осторожных шагов за дверью моей комнаты.

Я выключила свет в коридоре и оставила гореть маленькую лампу на столе.

Жёлтый трамвай на обложке светился в её круге.

Теперь я действительно была дома.