ЧАСТЬ 4 — Мачеха направила газонокосилку на люльку моего ребёнка, а после моего вмешательства отец побледнел

ЧАСТЬ 4

Телефон выскользнул из пальцев отца и упал в мокрую траву.

— Повтори, — попросила я.

Отец не ответил.

Заместитель шерифа поднял телефон, включил громкую связь и попросил сотрудницу нотариальной конторы снова объяснить всё по порядку. Женский голос дрожал от волнения.

— Нотариус, указанная в заявлении, умерла четырнадцать дней назад. Её печать хранится у дочери. Никто не имеет права пользоваться ею.

— Но заявление оформляли в вашем офисе, — сказала мачеха.

— Нет, — ответила сотрудница. — В журнале нет ни вас, ни Лиды. Зато сегодня утром к нам пришёл мужчина и спросил, можно ли восстановить старые записи.

Отец медленно поднял голову.

— Какой мужчина?

— Ваш знакомый, Ричард. Он представился вашим братом.

Отец стал белым.

Я посмотрела на него.

— У тебя есть брат?

— Это неважно.

— Для меня уже всё важно.

Заместитель шерифа забрал телефон и попросил сотрудницу сохранить журнал посещений. Затем повернулся к отцу.

— Вы знали, что документ поддельный?

— Я думал, он настоящий.

— Вы подписывали бумаги?

Отец провёл ладонью по босой ступне, словно только сейчас почувствовал холод земли.

— Я подписал один лист.

— Какой?

— Разрешение забрать ребёнка, если Лида не сможет его растить.

У меня перехватило дыхание.

— Ты подписал это без меня?

— Она сказала, что это временно. Что ты сама согласишься, когда успокоишься.

Мачеха резко повернулась к нему.

— Не смей перекладывать всё на меня! Ты сам говорил, что она разрушила твою жизнь.

— Я говорил, что устал.

— Ты говорил, что ребёнок напоминает тебе о её матери.

Отец вздрогнул.

Эта фраза попала туда, куда я не ожидала. Моя мать умерла, когда я была подростком, а отец много лет делал вид, что её смерть давно перестала быть болью.

— Ты использовала это против него? — спросила я.

— Я использовала правду, — ответила мачеха. — Ты пришла сюда с ребёнком, которого бросил отец. Ричард увидел, что ты снова принесла ему чужую жизнь и чужие проблемы.

Я прижала сына крепче.

— Он не чужая проблема.

— Для него — чужая.

Отец закрыл лицо руками.

Заместитель шерифа попросил скорую отвезти мачеху в больницу, а отца — пройти в дом и собрать документы. Он не надел на него наручники. Но попросил не покидать участок и предупредил, что подделка бумаг и попытка лишить меня ребёнка будут проверены отдельно.

Мачеха кричала, что я разрушила семью.

Я не ответила.

В доме пахло горячим металлом и детской смесью. На кухонном столе лежали бутылочки, а рядом — папка, которую отец пытался спрятать. В ней я нашла не только заявление об опеке. Там были распечатки моих банковских переводов, копия свидетельства о рождении сына и письмо в службу защиты детей.

Письмо начиналось так: «Мать нестабильна и оставляет младенца без присмотра».

Я узнала дату.

Это был день, когда я провела шесть часов в больнице с высокой температурой у сына.

Отец стоял у холодильника и смотрел на фотографии, прикреплённые магнитом в форме лимона.

— Я не отправил письмо, — сказал он.

— Но написал.

— Она заставила меня.

— У тебя были руки.

Он кивнул.

— Да.

Это было первое честное слово за весь день.

В больнице мачехе зашили плечо. Когда я приехала туда с заместителем шерифа, она лежала под белым одеялом и уже не кричала. На тумбочке стояла пластиковая чашка с водой. Её пальцы так сильно сжимали край, что побелели костяшки.

— Ты пришла посмотреть, что со мной? — спросила она.

— Я пришла забрать вещи сына из дома.

— Ричард отдаст тебе всё.

— Ричард больше ничего не решает за меня.

Она отвернулась.

— Ты думаешь, выиграла?

— Нет. Я думаю, что мой ребёнок жив.

Мачеха закрыла глаза.

— Я хотела, чтобы ты уехала.

— Почему именно так?

Она долго молчала, потом сказала:

— Потому что знала: если просто попрошу, Ричард выберет тебя. А если ты окажешься опасной матерью, ему не придётся выбирать.

Это признание не оправдало её. Но объяснило, почему она так уверенно лгала.

Через два дня отец сам пришёл в отделение службы защиты детей. Он принёс оригинал заявления, папку с поддельными бумагами и письменное признание, что подписывал документы без моего ведома. Он не просил забрать его слова обратно.

Мачеха тоже призналась, но иначе. Она сказала, что собиралась отправить сына к своей сестре и использовать меня как доказательство собственной несостоятельности. Косилка должна была стать «несчастным случаем».

Против неё возбудили дело за нападение и подделку документов. Против отца — за содействие. Но самым тяжёлым для него оказалось не это.

Дом, который он называл моим домом, пришлось продать, чтобы оплатить лечение, долги и услуги защитника. Мачеха не получила ни ребёнка, ни спокойной жизни, которую хотела купить чужой бедой.

Отец перед продажей попросил меня встретиться с ним во дворе.

Я пришла одна, оставив сына у соседки.

Он держал в руках маленький монитор от люльки. Красная лампочка больше не горела.

— Я не заслуживаю, чтобы ты меня прощала, — сказал он.

— Не заслуживаешь.

Он кивнул.

— Но я хочу сделать одну вещь правильно. Деньги от продажи дома пойдут на твою аренду и лечение. Не как подарок. Как часть того, что я должен вернуть.

— Я не возьму всё.

— Возьмёшь столько, сколько нужно ребёнку.

— А если я откажусь?

— Тогда я перечислю их на счёт сына. Без доступа до его совершеннолетия.

Я посмотрела на человека, который когда-то учил меня кататься на велосипеде, а потом чуть не отдал моего ребёнка женщине с заточенными ножами.

— Я не знаю, смогу ли снова назвать тебя отцом.

— Знаю.

Он протянул монитор.

— Но запись оставь себе. Чтобы никогда не думать, будто ты всё придумала.

Я не взяла его.

— Пусть хранится у тебя. Это твоя память о том, что ты сделал.

Он положил прибор на капот машины.

Когда я вернулась к соседскому дому, сын уже проснулся. Он лежал в переносной люльке и размахивал кулачками, будто сердился на весь мир. Я наклонилась к нему, поправила одеяло и услышала знакомое тихое потрескивание камеры.

На экране снова загорелась красная точка.

Я нажала запись и сказала:

— Меня зовут Лида. Это мой сын. И сегодня он дома.

Малыш сжал мой палец, а из динамика прозвучал его первый настоящий смех.