ЧАСТЬ 4

Я прижала телефон к уху так сильно, что заболела ладонь.
— Кто приехал?
На другом конце провода врач заговорил тише:
— Мужчина представился вашим супругом. Но он не один. С ним женщина, которая предъявляет документы на временное попечительство.
Я посмотрела на Лукаса.
Он уже отступал к лестнице.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказала я.
— Марина, послушай меня.
— Я слушала тебя две недели.
— Ребёнок может умереть без лечения.
— Тогда почему ты не сказал мне правду?
Он провёл рукой по лицу. Под ногтями у него была чёрная пыль от автомобильного руля.
— Потому что я пытался выиграть время.
— Для кого?
— Для всех.

Бренда схватила его за рукав.
— Хватит лгать. Ты хотел получить деньги и исчезнуть.
Лукас резко дёрнул рукой.
— Мама, замолчи.
— Нет. Я уже однажды промолчала.

Я не знала, что Бренда способна говорить таким голосом. В нём не осталось ни привычной мягкости, ни осторожности.

— Он взял деньги у владельца строительной фирмы, — продолжила она. — Лукас подписал расписку. Если бы он не вернул долг, у него отобрали бы мастерскую и машину. Потом ему предложили сделку: передать сведения о ребёнке женщине, которая собиралась оформить девочку как оставленную матерью.

— Ты знал, что она не просто оплатит лечение? — спросила я.

Лукас молчал.

Бренда ударила его ладонью по груди.
— Ты знал.

Галина Петровна перекрестилась.
— Вот почему он так торопился уехать из больницы.

Я смотрела на мужа и пыталась совместить два лица: человека, который каждое утро целовал меня в висок, и мужчину, продавшего чужим людям право назвать мою дочь своей.

— Как её зовут? — спросила я.

— Виктория Соколова, — ответила Елена. — Она много лет лечилась от бесплодия. Но это не оправдывает того, что она сделала.

— Она знала, что ребёнок не сирота?

Елена кивнула.
— Лукас сказал, что вы умерли после родов.

Мне стало холодно.

Даже меня он не просто обманул. Он объявил умершей.

Мы добрались до кардиологического центра через семь минут. Я шла по коридору, держась за стену. После операции каждый шаг отдавался болью под рёбрами, но впереди мигала табличка «Реанимация новорождённых».

За стеклом стояли два человека: Виктория в кремовом пальто и незнакомый нотариус с кожаной папкой. Между ними лежала переноска.

Виктория увидела Лукаса и улыбнулась.
— Вы приехали. Я уже почти забрала девочку.

Потом заметила меня.

Её улыбка исчезла.

— Кто это? — спросила она.

— Её мать, — ответила я.

Нотариус опустил бумаги.
— Госпожа Воронова, документы на отказ недействительны. Подпись матери отсутствует.

— Лукас сказал, что она подписала всё перед операцией, — прошептала Виктория.

— Я была без сознания, — сказала я.

Она посмотрела на него.
— Вы сказали, что она умерла.

— Я сказал то, что нужно было сказать, чтобы вы внесли деньги, — выпалил Лукас.

Слова вырвались у него прежде, чем он успел их остановить.

В коридоре стало так тихо, что я услышала равномерный писк аппарата за стеклом.

Виктория отступила.
— Вы использовали меня?

— Я спасал ребёнка.

— Нет, — сказала она. — Вы продавали мне чужую боль.

Врач вышел из реанимации и снял маску.
— Ребёнку требуется операция. Счёт оплачен только частично.

Я посмотрела на Лукаса.
— Где деньги?

Он не ответил.

Бренда достала из сумки маленькую папку.
— Я продала дом, который оставил мне отец. Деньги перечислены сегодня утром.

Лукас резко повернулся к ней.
— Ты не имела права.

— А ты не имел права решать, что твоя дочь мертва.

У меня задрожали руки.

Я попросила врача показать мне ребёнка. Меня провели в маленькую комнату, где под прозрачным куполом лежала крошечная девочка с трубкой возле носа. На её груди поднималась и опускалась тонкая розовая кожа.

Она была жива.

Я прижала ладонь к стеклу.
— Привет, моя девочка. Я пришла.

Тоби стоял рядом со мной. Он держал голубого щенка, у которого после падения оторвалась одна тканевая лапа.

— Я принёс ей его, — сказал он. — Чтобы она не боялась.

Врач улыбнулся.
— Игрушку можно положить рядом, но не внутрь бокса.

Тоби кивнул и положил щенка на полку у стекла.

Лукас вошёл следом. Он был без пальто, с растрёпанными волосами и белыми губами.

— Марина, я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Я не хотел отдавать её навсегда.

— Но хотел, чтобы я поверила, что она умерла.

Он опустил глаза.

— Я думал, что верну деньги, заберу её и расскажу тебе.

— А если бы не вернул?

Он ничего не сказал.

— Ты бы позволил другой женщине растить нашу дочь?

— Я не знал, как выбраться.

— Ты выбрался за счёт неё.

Эта фраза ударила его сильнее любого крика. Он присел на металлический стул и закрыл лицо ладонями.

Я не почувствовала облегчения.

Только усталость.

Но теперь усталость была настоящей, а не той туманной пустотой, в которой меня держали ложью.

Врач объяснил, что операция понадобится в ближайшие часы. Деньги Бренды покрывали первый этап, а оставшуюся сумму обещал перечислить благотворительный фонд центра после того, как Галина Петровна передала им копии документов и рассказала правду.

— Почему вы всё это сохранили? — спросила я её.

Она пожала плечами.
— Потому что у каждого ребёнка должно быть имя. Я не могла смотреть, как вашу дочь превращают в строчку без матери.

Елена тоже написала заявление руководству больницы и передала все бумаги. Виктория осталась в коридоре. Она сняла кремовое пальто и накрыла им переноску, пока девочку готовили к операции.

— Я не знала, что она ваша, — сказала она мне.

— Но знали, что мать не подписывала отказ.

Виктория заплакала.
— Я так хотела ребёнка, что перестала видеть человека.

Я не стала её утешать. Но и не отвернулась.

Лукас потерял мастерскую в тот же день. Владелец фирмы забрал оборудование за долг, а Бренда отказалась подписывать новые бумаги в его защиту. Она осталась рядом со мной в больнице, хотя я не называла её мамой и не позволяла прикасаться к моему плечу.

— Я понимаю, если ты никогда меня не простишь, — сказала она ночью.

— Я тоже пока не знаю, смогу ли.

— Но я буду каждый день доказывать, что виновата не только словами.

Она действительно осталась. Сидела у стойки, раздавала врачам документы, отвечала на звонки и ни разу не попросила меня пожалеть Лукаса.

Когда операция закончилась, доктор вышел к нам и сказал, что девочка выдержала.

Тоби заплакал первым.

— Можно теперь узнать, как её зовут?

Я посмотрела на маленькое лицо за стеклом.

Мы собирались назвать её Софией. Но после всего случившегося я выбрала другое имя.

— Её зовут Надежда, — сказала я.

— Потому что она не умерла? — спросил Тоби.

Я провела пальцем по стеклу.
— Потому что она вернулась к нам, хотя никто не собирался её возвращать.

Через несколько часов Лукас подошёл к реанимации. Он держал в руке тот самый толстый конверт, который Галина Петровна нашла в его машине. Внутри лежали деньги Виктории и расписка о передаче ребёнка.

Он положил конверт на стойку передо мной.

— Я отдам всё, что осталось. И подпишу отказ от любых решений о лечении. Ты будешь решать сама.

— Это не подарок мне.

— Я знаю.

— Это часть последствий.

Он кивнул.

Я не обняла его.

Не сказала, что всё будет хорошо.

Я просто взяла документы и передала их врачу.

А потом Тоби поднял с полки голубого щенка, осторожно расправил его оторванную лапу и сказал сестре через стекло:

— Я выбирал тебя три недели. А ты всё это время уже была здесь.

За прозрачной стенкой Надежда пошевелила пальцами, и голубой щенок впервые оказался рядом с настоящей сестрой.