ЧАСТЬ 4

…Я не сразу поняла смысл её слов.

— Каком ещё кредите?

— Потребительском. На крупную сумму.

Дима закрыл глаза.

Я посмотрела на него и уже знала ответ.

— Я ничего не оформляла, — сказала я Ольге.

— Поэтому нам и нужна встреча. Завтра в девять утра. Возьмите паспорт и все документы, связанные с квартирой.

— Я буду.

— И, пожалуйста, не предупреждайте других участников до нашей встречи.

Связь оборвалась.

Валентина Ивановна прошептала:

— Лена, не надо делать из этого уголовное дело.

Я медленно повернулась к ней.

— А что это?

— Ничего страшного.

— На моё имя взяли кредит.

Дима встал.

— Я собирался всё закрыть после продажи.

— Ты подделал мою подпись?

Он молчал.

— Ответь мне.

— Я не думал, что так получится.

— Ты не думал, что я узнаю.

Он сделал шаг ко мне.

— Лена, послушай. Я был в долгах. Маме требовалась операция на глаза, а потом я занял ещё, чтобы закрыть проценты. Я хотел продать квартиру, выплатить всё и начать заново.

— Начать заново с моей жизнью, оформленной на твою мать?

— Я бы вернул тебе деньги.

— Когда?

— Когда-нибудь.

Это слово прозвучало тише всех остальных.

Я собрала документы в папку. Ту самую, с потёртым уголком, которую три года хранила в нижнем ящике комода.

— Дима, завтра ты пойдёшь со мной в банк.

— Конечно.

— И в полицию.

Он резко поднял голову.

— Лена, не надо.

— Надо.

— Ты хочешь разрушить мне жизнь?

— Нет. Я хочу перестать разрушать свою.

Валентина Ивановна подошла к двери.

— Если ты напишешь заявление, Настя будет знать, что её отец преступник.

Я впервые не почувствовала привычного страха перед её словами.

— Настя будет знать, что её мать не позволила украсть у неё дом.

Ночью я уложила дочь рядом с собой. Дима спал в гостиной. За стеной он несколько раз звонил кому-то и шептал так напряжённо, будто пытался удержать руками рассыпающийся потолок.

Утром в банке Ольга встретила нас в маленьком кабинете с белыми стенами. На столе стояла чашка с надломленной ручкой и лежала папка с копиями документов.

— Заявление подано через интернет, — сказала она. — Использован ваш номер телефона, но подтверждение прошло с другого устройства.

— С какого?

Ольга посмотрела на Диму.

— С устройства вашего супруга.

Дима сжал губы.

— Я просто помогал ей разобраться.

— А почему деньги ушли на счёт, открытый на имя Валентины Ивановны?

Он ничего не ответил.

Я сидела прямо, хотя колени дрожали.

Ольга передала мне заявление и заключение почерковеда из службы безопасности.

— Подпись не ваша. Мы заблокировали выдачу средств, но факт попытки оформления зафиксирован.

После банка мы поехали в отдел полиции. В коридоре пахло мокрыми куртками и дешёвым кофе. Дима шёл рядом, не поднимая глаз.

— Отзови заявление, — попросил он.

— Нет.

— Мама может ослепнуть.

— Тогда ей нужен врач, а не моя квартира.

— Я всё исправлю.

— Ты мог исправить это до того, как подделал мою подпись.

Он остановился.

— Ты правда меня больше не любишь?

Я посмотрела на его руки. На большом пальце была заусеница, которую он постоянно отрывал зубами, когда нервничал. Когда-то я держала его ладонь и просила так не делать.

Теперь просто прошла дальше.

Следующие недели были похожи на длинный шумный коридор. Следователь принимал записи, банковские выписки и фотографии документов. Нотариус подтвердил, что доверенность не оформлялась. Риелтор написал объяснение и передал переписку с Димой.

Валентина Ивановна сначала всё отрицала.

Потом сказала, что ничего не понимала.

Потом утверждала, что сын её обманул.

Я не радовалась, когда их слова начали противоречить друг другу. Мне было только пусто.

Диму отстранили от управления общим счётом до окончания проверки. Банк перенёс кредит на отдельный график, и мы с юристом добились, чтобы мои платежи учли. Квартиру не продали.

Но жить с ним я больше не смогла.

В декабре он собрал вещи. Настя стояла у двери и держала свою мягкую игрушку — маленькую лису без одного глаза.

— Папа будет приходить? — спросила она.

— Если будет приходить честно и не пугать тебя.

Дима опустился перед ней на колени.

— Я тебя люблю.

— А маму ты тоже любишь?

Он посмотрел на меня.

— Люблю.

Настя нахмурилась.

— Тогда почему вы всё время шептались?

Дима не нашёл ответа.

После его ухода в квартире стало непривычно тихо. Я открыла шкаф в детской. Там осталось несколько его рубашек, одна спортивная сумка и фотография, где мы втроём стояли у новогодней ёлки.

Я сняла фотографию и положила лицом вниз.

Комната стала больше.

Через два месяца суд утвердил развод и раздел обязательств. Дима обязался вернуть мне деньги, которые взял из ипотечных платежей, а по делу о подделке документов началось отдельное разбирательство. Валентина Ивановна переехала к сестре в соседний город.

Никто не победил громко.

Просто однажды я перестала отвечать на звонки, в которых меня просили потерпеть ещё немного.

Весной я устроилась заведующей сменой в аптеку рядом с новым домом. Зарплата была ненамного больше, зато я больше не боялась возвращаться после работы.

Мы с Настей переехали в маленькую съёмную квартиру на четвёртом этаже. На кухне стоял чайник у окна. Полотенце висело на боковом крючке. Сковородки лежали там, где я их оставляла.

Это были простые вещи.

Но по вечерам я смотрела на них, как на доказательства собственной свободы.

В апреле Настя принесла из садика рисунок. На нём были нарисованы мы вдвоём, жёлтое солнце и дом с огромным окном.

— А папу не нарисуешь? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Он пока живёт на другой картинке.

Я не стала спорить.

В июне пришло сообщение от Димы: «Я понял, что всё потерял. Давай попробуем ещё раз. Мама больше не будет вмешиваться».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила: «Я не буду возвращаться туда, где мне приходилось доказывать право быть дома. Береги себя».

Он позвонил через минуту.

Я не взяла трубку.

На следующий день он прислал фотографию нашей старой кухни. На ней не было ни штор, ни герани, ни кастрюль. Только пустое окно и следы от передвинутого стола на линолеуме.

Я удалила сообщение.

В конце августа мы с Настей приехали к моим родителям в Тольятти. Мама достала из шкафа старую изоленту и показала жестяную банку, которую я когда-то забыла у неё.

— Возьми, — сказала она. — Для новой герани.

Я засмеялась.

— У меня уже есть банка.

— Та самая?

— Та самая.

Герань пережила переезд. Листья стали гуще, а ржавое дно я наконец заменила маленьким керамическим блюдцем. Но банку не выбросила. Она стояла на подоконнике, обмотанная выцветшей изолентой, и в солнечное утро отбрасывала на стену неровную полоску света.

Однажды Настя спросила:

— Мам, почему ты её не выкинешь? Она же старая.

Я поставила рядом чашку с молоком и посмотрела на растение.

— Потому что не всё старое нужно выбрасывать.

— А что нужно?

Я поправила ей выбившуюся прядь.

— То, что делает нас несчастными.

В тот вечер за окном пошёл первый снег. Он ложился на подоконник и таял возле банки с геранью.

Я закрыла занавески, поставила чайник на место и услышала, как Настя смеётся в комнате.

Дом был маленьким.

Зато в нём больше никто не решал за меня, где должна стоять моя жизнь.

А жестяная банка с геранью снова стояла у окна.