Я застала мужа с другой женщиной в комнате моей умершей матери — но после моего вопроса его лицо резко изменилось

В 1:18 ночи я открыла дверь личной библиотеки мужа и увидела, как самая опасная женщина его окружения поправляет ему галстук.

Алессандро Моретти замер у камина. Валентина Руссо стояла так близко, что её пальцы касались его шеи. На низком столике блестели два бокала, под диваном лежали её туфли, а на белом воротнике мужа темнел след алой помады.

За дверью стояли двое охранников. Увидев меня, оба опустили глаза.

— Отойдите, — сказала я.

— Донна Моретти, хозяин велел никого не впускать.

— Я сказала: отойдите.

Они расступились. У меня дрожали колени, но голос звучал ровно. Четырнадцать лет я была женой человека, которого боялся весь Чикаго. Я знала, как он отдаёт приказы, как враги исчезают из города, как вооружённые люди появляются у наших ворот ещё до того, как опасность успевает приблизиться.

Но я никогда не боялась его в нашем доме.

Я сама сделала этот дом безопасным. Одиннадцать лет выбирала картины, меняла шторы, выращивала розмарин у кухонного окна и запрещала охране ходить в гостиную в обуви. Здесь Алессандро мог забыть о своих врагах.

Я думала, что и для меня здесь есть место.

— София, — начал он.

— В нашем доме?

Валентина побледнела.

— Это не то, что вы думаете.

— Не называй меня Софией. Мы не подруги.

— Я хотел всё объяснить, — сказал Алессандро.

— Тогда объясняй сейчас.

Он сделал шаг ко мне, и от его дорогого одеколона меня затошнило.

— Поднимись наверх. Мы поговорим наедине.

— Ты сейчас отдаёшь мне приказ?

Его челюсть напряглась.

— Не устраивай сцену.

— Сцену устроил ты. Я только вошла.

Валентина судорожно сжала ремешок своей сумочки. Я шесть раз приглашала её к нам на ужин, подавала ей суп в фарфоровой посуде моей матери и верила, что она приходит из уважения к семье.

— Сколько это длится? — спросила я.

Валентина посмотрела на Алессандро.

Я усмехнулась.

— Тебе нужно его разрешение, чтобы ответить?

— Семь месяцев, — прошептала она.

Внутри меня что-то оборвалось.

— Сколько раз ты приводил её сюда?

Алессандро схватился за спинку кресла.

— София, прекрати.

— Сколько?

— Три, — сказала Валентина.

Я взяла бокал и вылила вино на кремовый ковёр. Красная лужа расползлась возле его ботинка.

Алессандро перехватил моё запястье.

— Достаточно.

Я посмотрела на его пальцы.

— Нет. Я только начинаю понимать.

— Что именно?

— В какой комнате вы спали?

Он отпустил меня, будто обжёгся.

— Не надо, — сказал он.

— В какой комнате?

— София…

— В КАКОЙ КОМНАТЕ?

Мой крик прокатился по мраморному коридору. Валентина заплакала.

Алессандро отвернулся к огню.

— В западной гостевой.

Я перестала чувствовать холод пола под босыми ногами.

Там я провела последние недели жизни матери. Там держала её ладонь, когда она уже не могла говорить. Там она сжала мои пальцы и прошептала: «Не позволяй никому решать за тебя».

Алессандро знал это. Он сидел рядом со мной на том самом покрывале, когда мать умерла.

Я сняла обручальное кольцо и положила его на его письменный стол.

— Не делай из этого трагедию, — сказал он.

Я медленно подняла глаза.

— Семь месяцев. Три раза. В комнате, где умерла моя мать. И ты называешь это не трагедией?

Он впервые отвёл взгляд.

Я поднялась наверх, бросила в дорожную сумку паспорт, свитер и зарядное устройство. В карман я машинально положила маленький латунный ключ от материнского комода — единственную вещь, которую всегда носила с собой.

Когда я спустилась, Алессандро стоял у входа.

— София, пожалуйста.

— Уйди с дороги.

— Куда ты пойдёшь в такой час?

— Куда угодно, где рядом с человеком не приходится бояться собственного дома.

Он побледнел, но всё же отступил.

Я взялась за ручку двери. Тогда он сказал:

— Скажи, что я могу сделать, чтобы ты осталась.

Я обернулась. Ответ уже поднимался к моим губам, но в этот момент за моей спиной раздался быстрый шаг. Кто-то вошёл через боковую дверь и положил на стол перед Алессандро тонкую папку…

ЧАСТЬ 2

Папка упала на стол с глухим хлопком. На её обложке не было ни имени, ни печати — только выжженная маленькая роза, знак благотворительного фонда моей матери.
Я знала этот знак. Его вырезали на деревянной шкатулке, которую мать не выпускала из рук в последние дни.

— Кто разрешил вам войти? — резко спросил Алессандро.

Из тени вышел Томмазо Беллини, наш семейный бухгалтер. В одной руке он держал мокрый плащ, в другой — связку ключей.

— Вы сами дали мне доступ к архиву, — ответил он. — Но не к этому кабинету.

— Убирайся.

— Если я уйду, утром у вас не останется ни фонда, ни денег, ни возможности объяснить, куда они исчезли.

Я посмотрела на папку.

— Что это?

Алессандро встал между нами.

— Ничего, что тебя касается.

— После сегодняшней ночи меня касается всё, что находится в этом доме.

Валентина сжала губы. Её плач исчез так внезапно, что я заметила: она больше не смотрит на Алессандро. Она смотрела на Томмазо.

— Ты знала, что он придёт? — спросила я.

— Нет, — ответила она.

— Тогда почему ты так испугалась?

— Я не испугалась.

— У тебя руки дрожат.

Она спрятала ладони в складках платья.

Томмазо открыл папку, но Алессандро ударил ладонью по столу.

— Закрой её.

— Уже поздно, — сказал бухгалтер.

На верхнем листе я увидела копию договора. Внизу стояла моя подпись. Я сразу поняла, что это подделка: мать научила меня ставить последнюю завитушку только после точки, а здесь линия обрывалась раньше.

— Я этого не подписывала.

— Знаю, — сказал Томмазо. — Потому и приехал.

Алессандро стиснул зубы.

— Ты понятия не имеешь, что делаешь.

— Я знаю, что за семь месяцев со счёта фонда ушли деньги на три компании, зарегистрированные на подставных людей. И знаю, что все переводы подтверждались этой подписью.

Я почувствовала, как латунный ключ в кармане впился мне в ладонь.

— Почему ты принёс это именно сейчас?

Томмазо посмотрел на Валентину.

— Потому что сегодня утром меня нашли в гараже. Мне оставили выбор: молчать или исчезнуть.

Алессандро резко повернулся к Валентине.

— Ты привела его сюда?

— Я ничего не делала, — прошептала она.

— Тогда почему ты трижды была в западной комнате?

Её лицо стало белым.

— Потому что искала то, что твоя жена должна была найти много лет назад.

Я шагнула к ней.

— Что именно?

Валентина посмотрела на мой карман.

— Ключ.

В комнате стало так тихо, что я услышала потрескивание полена.

— Откуда ты знаешь про ключ?

Она закрыла глаза.

— Твоя мать перед смертью оставила его моему брату.

Имя её брата было известно каждому человеку в Чикаго. Марко Руссо считался ближайшим союзником Алессандро — и единственным, кто мог спорить с ним, не теряя головы.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы он передал его тебе, если Алессандро начнёт забирать фонд под себя.

Я посмотрела на мужа.

Он не отрицал.

И это оказалось страшнее измены.

— Ты знал о ключе?

— Я знал, что твоя мать оставила бумаги, — сказал он. — Но не знал, где они.

— Поэтому ты привёл её в комнату?

— Я искал доказательство.

— А между поисками ты спал с ней?

Валентина вздрогнула. Алессандро закрыл глаза на секунду.

— Да, — произнесла она вместо него. — И я позволила этому случиться, потому что должна была добраться до комода.

У меня в груди смешались ярость и холодное, почти стыдное облегчение: моя боль не была плодом воображения, но за ней скрывалась ещё большая опасность.

Томмазо перевернул последний лист.

— София, если ключ у вас, откройте комод. Там может быть единственное доказательство, что деньги фонда не принадлежат Алессандро.

Я вынула ключ.

Алессандро шагнул ко мне.

— Не открывай.

— Почему?

Он посмотрел на Валентину, затем на папку.

— Потому что человек, который заставил меня искать эти бумаги, уже знает, что ты их нашла…

ЧАСТЬ 3

— И он не остановится, пока не получит их, — закончила Валентина.

Она сказала это почти беззвучно, но слова ударили сильнее крика. За окнами гудел ветер, а на мраморном полу блестели капли с плаща Томмазо.

— Кто? — спросила я.

Валентина подняла подбородок.

— Марко.

Алессандро медленно повернулся к ней.

— Ты сказала, что он в Милане.

— Он хотел, чтобы ты так думал.

— Где он?

— В доме напротив.

Один из охранников схватился за оружие. Я услышала, как за стеной щёлкнул затвор.

— Убери руки, — сказала я. — Никто здесь не будет стрелять.

— Ты не понимаешь, София, — произнёс Алессандро. — Марко не нужны деньги. Ему нужны имена людей, которых твоя мать защищала через фонд. Если он получит список, он начнёт шантажировать их семьи.

— А ты что делал с деньгами фонда?

Он молчал.

Томмазо открыл договор и постучал пальцем по строкам.

— Алессандро переводил средства через подставные компании. Но не себе.

Я резко посмотрела на него.

— Тогда кому?

— На счета людей, которых Марко уже пытался купить. Алессандро хотел вытащить их из-под его влияния.

— И для этого подделал мою подпись?

— Я собирался вернуть всё, — сказал Алессандро.

— Ты собирался украсть фонд моей матери и назвать это защитой.

Он сделал шаг вперёд.

— Если бы я рассказал тебе, ты бы стала мишенью.

— Я стала мишенью в тот день, когда ты решил, что имеешь право распоряжаться её наследием.

Валентина резко рассмеялась, и этот звук был страшнее плача.

— Он не говорит главного. Марко приказал мне найти бумаги, а Алессандро решил, что сможет использовать меня против него. Он спал со мной, чтобы я поверила, будто нужна ему. Потом велел охране следить за каждым моим шагом.

Алессандро побледнел.

— Замолчи.

— Ты хотел узнать, где ключ. Я хотела узнать, где список. Мы оба лгали.

Я вставила ключ в маленькую латунную скважину на внутренней стороне письменного стола. Раздался сухой щелчок. Секретный ящик выдвинулся.

Внутри лежала тонкая тетрадь в зелёной тканевой обложке и письмо, перевязанное выцветшей лентой.

Я узнала почерк матери.

«София, если ты читаешь это, значит, человек, которому ты доверяла, уже решил, что твоя любовь делает тебя слабой».

Я дочитала вслух. В письме мать объясняла: фонд принадлежал не семье Моретти, а женщинам и детям, которых она много лет прятала от преступных кланов. Все имена были записаны в тетради. Алессандро не имел права трогать ни один счёт.

Последняя строка заставила Томмазо отступить:

«Если Алессандро когда-нибудь подпишет перевод без разрешения Софии, передай тетрадь Марко Руссо. Он обещал сохранить фонд, даже если ради этого придётся выступить против собственного брата».

Я подняла глаза.

— Марко не хочет уничтожить фонд. Он хочет забрать его под защиту.

— Он хочет власть, — сказал Алессандро.

— А ты хотел власть над ним.

В этот момент на телефоне Томмазо вспыхнуло сообщение. Он прочитал его и выронил аппарат.

— Что там? — спросила я.

Он поднял на меня испуганные глаза.

— Марко пишет, что знает о письме. И что через десять минут сюда приедет не один.

За воротами особняка одновременно погасли все фонари.

Алессандро посмотрел на меня.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотел, чтобы ты открывала ящик?

Я сжала тетрадь.

— Нет. Теперь я понимаю, почему ты так боялся, что я сама узнаю, кем являюсь в этой истории.

Снаружи раздался первый глухой удар по железным воротам. Второй прозвучал ближе.

А затем в коридоре погас свет, и из темноты донёсся голос Марко:

— София, если ты хочешь, чтобы эти люди дожили до рассвета, вынеси тетрадь одна…