ЧАСТЬ 4 — Мать назвала меня семейным разочарованием перед шестьюдесятью родственниками — а потом моя племянница встала и отдала честь

ЧАСТЬ 4

— Кто звонил? — спросила Жозефина.

Я прижала телефон к уху.

— Повторите последнее.

Мужчина на другом конце назвался капитаном Ридом, моим непосредственным начальником. Его голос звучал спокойно, но я слишком хорошо знала эту спокойность. Так говорят перед тем, как закрывают герметичный люк.

— В сеть попали сведения о датах ваших выходов из порта, — сказал он. — Пока мы не знаем, какой объём информации передан. Названо имя Барретта Хейла.

В зале кто-то ахнул.

Барретт отступил от стола.

— Это невозможно.

— Капитан, — сказала я, — он не имеет доступа к служебным данным.

— Зато он имеет родственницу, которой хвастался перед кредиторами. Мы проверяем источник. Вам необходимо быть на базе сегодня ночью.

Я закончила разговор и положила телефон рядом с поддельным документом.

Мама схватилась за край скатерти.

— Фрэнсис, он не мог сделать ничего такого.

— Мог. Вопрос в том, сделал ли.

Барретт смотрел на меня, и его лицо стало восковым.

— Я всего лишь отправил одному человеку фотографию.

Жозефина резко обернулась.

— Какую фотографию?

— Письмо из дома.

— Какое письмо?

Он провёл ладонью по волосам.

— Кредитор требовал доказательств, что у нас есть имущество. Я сфотографировал бумаги из маминой папки. Там была страница с именем Фрэнсис и датой возвращения лодки. Я не думал, что это секрет.

Я почувствовала ледяную пустоту под рёбрами.

— Кому ты отправил?

— Человеку по имени Коул. Он обещал закрыть долг, если я помогу продать участок.

Бабушка медленно поднялась. Жозефина подхватила её под локоть.

— Ты поставил под угрозу мою внучку ради мастерской? — спросила Оти.

— Я не знал!

— Ты не знал, потому что не хотел знать.

К нам подошёл управляющий клуба. Он держал в руке папку с копией договора, которую Долорес заранее передала на хранение. Оказалось, что продажу дома назначили на следующий понедельник, хотя бабушка ничего не подписывала.

— Миссис Хейл, — сказал он, — я обязан сообщить: сегодня утром этот документ пытались забрать по доверенности.

Я посмотрела на мать.

— По чьей доверенности?

Управляющий развернул страницу.

— По вашей.

Долорес закрыла глаза.

— Я хотела только защитить семью.

— От кого?

— От твоего исчезновения. От твоей формы, твоих секретов, от того, что ты стала человеком, до которого нам не дотянуться.

Её голос сорвался. На секунду я увидела не женщину с микрофоном, а мать, которая когда-то стояла у солонки и смотрела на письмо о моей стипендии.

Но жалость не могла превратить подделку в заботу.

— Ты могла спросить меня, — сказала я.

— Ты бы не ответила.

— Я отвечала каждый раз.

— Ты присылала открытки!

В зале стало невыносимо тихо.

Я достала из сумки маленький пластиковый пакет. В нём лежала старая открытка с маяком, которую бабушка прислала мне на первый год службы. На обороте были её слова: «Возвращайся не тогда, когда тебя ждут, а когда можешь».

— Я отвечала Оти. Она спрашивала, как помочь. Ты спрашивала, почему я не похожа на Барретта.

Мама отвернулась.

Жозефина сняла с головы фуражку и прижала её к груди.

— Я хочу продолжить обучение, — сказала она отцу. — Но не за счёт дома бабушки и не за счёт тёти.

Барретт посмотрел на дочь.

— Я верну всё.

— Чем?

Он не ответил. У него не осталось ни красивого оправдания, ни денег, ни уверенности, что дочь снова поверит ему без доказательств.

Я позвонила капитану Риду и рассказала правду: Барретт передал фотографию, но я не знала, кому именно. Он приказал мне немедленно приехать, однако добавил, что информация пока не повлекла ущерба. Моё молчание больше не могло быть формой защиты.

Затем я позвонила нотариусу бабушки. Мы отменили попытку продажи, зафиксировали подделку и составили новый документ, в котором Оти оставляла дом не мне и не Барретту, а фонду помощи семьям военнослужащих. Решение далось ей нелегко.

— Ты не хочешь его? — спросила она меня позже, когда зал опустел.

— Хочу, чтобы он перестал быть призом, за который мы рвём друг другу руки.

— А где ты будешь жить?

Я улыбнулась.

— Там, где меня назначат. Но в твоём доме всегда останется моя комната.

— Даже если ты снова исчезнешь на семь месяцев?

— Тогда оставь мне лис на салфетке. Я пойму, что это ты.

Бабушка засмеялась, а потом прижалась лбом к моему плечу.

Барретт подошёл к нам уже после полуночи. Он держал в руках папку и ключ от мастерской.

— Я продам оборудование, — сказал он. — Погашу долг. И сам пойду к человеку, которому отправил фотографию.

— Не ради моего прощения, — ответила я.

— Ради Жозефины.

Это был первый разумный ответ за весь вечер.

Мама осталась у пустого стола. Микрофон лежал рядом с бокалом, в котором растаял лёд. Она смотрела на меня, будто пыталась заново выучить моё имя.

— Фрэнсис, — сказала она, — я не знала, кем ты стала.

— Знала бы, если бы слушала.

Я не обняла её. Но и не отвернулась.

Перед отъездом Жозефина попросила меня задержаться у служебной машины.

— Госпожа командир?

— Вне академии можно просто тётя.

Она улыбнулась.

— Тогда, тётя Фрэнсис, можно я однажды поднимусь на борт вашей лодки?

— Если выдержишь собеседование.

— А если не выдержу?

Я сняла с волос якорную шпильку бабушки и вложила ей в ладонь.

— Тогда начнёшь с того, что научишься возвращать чужие вещи целыми.

Жозефина рассмеялась и снова выпрямилась, уже без приказа.

Я уехала до рассвета. На сиденье рядом лежала бабушкина салфетка с оранжевыми лисами — она сунула её мне перед самым выходом, чтобы я не забыла, где мой настоящий берег.

А у входа в зал Барретт стоял перед дочерью, держа в руках разорванную доверенность.

Жозефина посмотрела на клочки бумаги и сказала:

— Подпиши теперь только то, что готов объяснить мне вслух.