ЧАСТЬ 4 — Я перестала спасать семейный праздник, и когда Слава увидел мой список, его самодовольная улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…этим человеком был не Слава.

Гена выбежал из кафе первым.

Я осталась сидеть у окна и смотрела, как он пересекает улицу. Пальто распахнулось, шарф волочился по мокрому асфальту, но он даже не обернулся.

Слава схватил телефон.

— Гена! Подожди!

Тот не остановился.

Через минуту Слава позвонил мне.

— Ты должна забрать заявление.

— Нет.

— Лида, ты не понимаешь, что делаешь.

— Я впервые понимаю это очень хорошо.

— Мы семья.

— Семья не подделывает подписи.

Он замолчал.

Я услышала его дыхание и тихий гул машин за окном.

— Дай мне неделю, — сказал он. — Я всё исправлю.

— Ты уже шесть лет просишь время.

— Я верну деньги.

— Не мне обещай. Следователю.

Он бросил трубку.

Через двадцать минут мне позвонил адвокат Гены.

— Лидия Андреевна, предлагаю встретиться и решить вопрос без огласки.

— Вы видели документы?

— Видел.

— Тогда знаете, что подпись подделана.

— Я знаю, что ситуация сложная.

— Она не сложная. Она уголовная.

На другом конце стало тихо.

— Ваш муж готов компенсировать часть ущерба.

— Какую часть?

— Сто тысяч сейчас.

Я посмотрела на свой телефон, на трещину в защитном стекле, появившуюся после очередной семейной поездки.

— Он украл шестьсот восемьдесят тысяч.

— Это пока не доказано.

— Тогда пусть докажет, что не украл.

— Вы рискуете разрушить брак.

— Брак разрушил не я. Я просто перестала держать стену руками.

В тот же день банк заблокировал все операции по счёту. Следователь запросил записи с камер, переписку и документы из нотариальной конторы. Я отдала всё, что хранила в металлической коробке.

И тогда выяснилось главное.

Слава действительно оформил фирму на себя, но деньги с моего счёта переводил Гена. Он делал это маленькими суммами, иногда по двадцать тысяч, иногда по пятьдесят. В назначении платежа писал: «хозяйственные расходы», «ремонт», «материалы».

Всего было четырнадцать переводов.

Пять лет я думала, что Гена задерживается на работе.

На самом деле он ездил в банк и подписывал бумаги.

Через неделю нас вызвали на очную ставку. Кабинет следователя был маленьким, с серым шкафом и чашкой, в которой давно остыл чай. На столе стоял диктофон.

Следователь включил запись из гаража.

— Если Лида узнает, она нас обоих утопит.

Я сидела напротив Гены. Он слушал собственный голос и сначала смотрел в пол. Потом поднял голову, будто надеялся, что запись изменится.

Но голос продолжал:

— Она не узнает. Я всё подпишу за неё.

Следователь остановил запись.

— Это вы сказали?

Гена провёл ладонью по губам.

— Да.

— Вы подделали подпись жены?

Он закрыл глаза.

— Да.

Слава сидел рядом, серый, с опущенными плечами.

— А я только попросил его помочь, — прошептал он.

Следователь повернулся к нему.

— Помочь получить кредит под чужой дом?

Слава ничего не ответил.

Катя, которую вызвали позже, рассказала, что знала о долге и видела документы. Она подтвердила, что Слава собирался продать дом, а Гена обещал уговорить меня «не сопротивляться».

Гена попытался встретиться со мной вечером.

Он ждал у подъезда под мелким дождём. В руках держал мой красный термос. Тот самый, с вмятиной на крышке.

— Я нашёл его в гараже, — сказал он.

— Отдай.

Он протянул термос.

— Лида, давай поговорим.

— Мы говорили. Ты сказал, что всё подпишешь за меня.

Он вздрогнул, услышав собственные слова от меня.

— Я не хотел причинить тебе вред.

— Но причинил.

— Я думал, что спасаю Славу.

— А меня кто должен был спасать?

Он не ответил.

Я взяла термос. Металл был холодным, крышка липла к пальцам.

— Я подам на развод, — сказала я.

— Ты правда всё закончишь из-за денег?

— Нет. Из-за того, что ты смотрел мне в глаза и годами говорил неправду.

Он сел на мокрую скамейку.

Я впервые не подошла к нему.

Следствие длилось четыре месяца. Дом удалось сохранить: суд признал доверенность недействительной, а банк снял с меня обязательства. Фирму Славы закрыли, но долги никуда не исчезли. Гена получил условный срок, обязанность выплатить ущерб и запрет распоряжаться общим имуществом. Слава тоже подписал соглашение о возмещении денег.

Тамара Ильинична приходила ко мне дважды.

В первый раз она принесла пирог.

— Я не знала, — сказала она.

— Теперь знаете.

Она долго стояла у двери.

— Ты могла бы простить Гену.

— Может быть. Но жить с ним я больше не буду.

Во второй раз она ничего не принесла. Просто обняла меня и заплакала.

Я тоже плакала.

Но дверь за ней закрыла сама.

Через три недели после суда я собрала вещи Гены в пустую комнату. Сняла с полки его фотографию, где мы стояли у яблони на даче. На снимке он улыбался, а я держала в руках красный термос.

Фотографию я оставила в коробке.

Комната стала пустой до странности. На стене остался светлый прямоугольник от шкафа, а на подоконнике — круг от его кружки.

Я не стала ничего возвращать на место.

Пусть пустота побудет честной.

Через пять месяцев мы с Артёмом переехали в небольшой город у реки. Я устроилась бухгалтером в мастерскую, где делали деревянные окна. По утрам там пахло стружкой и кофе, а не чужими обещаниями.

Артём снял маленькую квартиру этажом выше. Он часто заходил после работы, приносил хлеб и спорил со мной из-за слишком крепкого чая.

— Мам, ты опять всё записываешь?

— Только расходы.

— А счастливые дни?

Я посмотрела на него.

— Их записывать не надо. Их надо замечать.

В декабре выпал первый снег. Мы шли по набережной, и Артём держал в руках бумажный пакет с горячими пирожками. На снегу оставались глубокие следы его ботинок.

— Ты жалеешь? — спросил он.

— О чём?

— Что не промолчала.

Я остановилась.

Река подо льдом тихо двигалась, и в фонарях кружились белые хлопья.

— Я жалела только о том, что молчала так долго.

Он кивнул.

Через неделю пришло письмо от Гены. Он написал, что устроился на работу, что ему тяжело, что он многое понял. В конце была просьба встретиться.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила.

«Я желаю тебе справиться с последствиями. Но возвращаться в прошлую жизнь не буду».

Он позвонил через час.

— Ты даже не хочешь попробовать?

— Нет.

— После всего, что между нами было?

— Именно после всего, что между нами было.

Он долго молчал.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я закрыла глаза.

Когда-то эти слова заставили бы меня снова спасать его, оправдывать, искать деньги, накрывать стол на восьмерых и оставлять половину места пустой.

Теперь я услышала в них только усталость.

— Береги себя, Гена.

— Лида…

— Прощай.

Я положила трубку.

В тот вечер мы с Артёмом пили чай на кухне. За окном шёл снег. Я достала красный эмалированный термос, налила в него горячую воду с лимоном и поставила между нами.

Вмятина на крышке ловила свет от лампы.

Раньше я считала её следом старой жизни.

Теперь это был просто металл, который пережил падение.

Как и я.

Я повернула крышку до щелчка.

И впервые за много лет на столе было ровно столько мест, сколько людей действительно пришло.