ЧАСТЬ 4 — Я взяла на руки ребёнка опасного человека, и когда он увидел фотографию за моей спиной, его лицо побледнело

ЧАСТЬ 4

— Кто назвал себя матерью? — спросил Даниэль.

Охранник взглянул на Валерию.

— Женщина сказала, что её зовут Лючия Сальваторе.

У меня подкашились ноги.

Лючия была мертва почти год.

Леон зашевелился у меня на руках, и серебряная булавка-ласточка зацепилась за мой фартук. Я придержала ребёнка, а Даниэль медленно посмотрел на сестру.

— Ты подготовила запасной план.

— Это не я, — ответила Валерия.

— В клинике назвали имя моей жены.

— Значит, кто-то хочет свалить всё на меня.

Томас поднял с пола обгоревшее письмо.

— Никто не знал это имя, кроме тех, кто читал письмо Лючии.

Валерия бросилась к кухонному проходу. Мужчина, пришедший за ребёнком, перегородил ей дорогу.

— Отойдите, — сказала она.

— Вы приказали забрать мальчика, а не себя.

— Я заплачу вдвое.

— Вы уже обещали это раньше.

Даниэль коротко кивнул одному из охранников.

— Заприте задний выход.

Я резко повернулась к нему.

— Не запирайте меня здесь.

— Я не собираюсь удерживать тебя.

— Тогда отпустите меня.

Он посмотрел на Леона, потом на меня.

— Если ты выйдешь сейчас, Валерия доберётся до тебя раньше, чем ты поймёшь, кому можно верить.

— А почему я должна верить вам?

— Не должна.

Это прозвучало честнее любой клятвы.

Даниэль забрал у меня письмо и развернул у лампы. Обугленный край отвалился, и под ним обнаружилась ещё одна строчка.

«Если Элина найдётся, не говори ей, что она должна стать матерью Леону. Она должна узнать правду, а потом сама решить, кем быть для него».

Я закрыла глаза.

Даже перед смертью Лючия думала обо мне, хотя я не знала её имени.

— Уведите ребёнка в кабинет, — сказала Валерия.

— Он никуда не пойдёт с тобой, — ответил Даниэль.

— Ты не понимаешь, что произойдёт, если семейный совет узнает о близнеце. Они решат, что Элина имеет право на долю Лючии. А значит, начнут охоту.

— Ты сама рассказала им?

— Я пыталась защитить имущество.

— Нет. Ты защищала только себя.

Валерия усмехнулась, но голос у неё дрогнул.

— Ты думаешь, Лючия была святой? Она собиралась забрать ребёнка и уехать. Она ненавидела этот дом, эти правила, твою жестокость. Я держала семью на плаву.

— Ты держала её за горло.

Мужчина у прохода вдруг сказал:

— Достаточно. Я больше не работаю на вас.

Валерия уставилась на него.

— Ты забыл, кому обязан.

— Нет. Я помню, кому обязан похоронами брата.

Он достал из кармана ключ от металлического шкафа и бросил его на стол.

— В клинике хранится копия карты. Там указано, что лекарство принесла вы.

Валерия попятилась.

Даниэль не двинулся к ней.

— Почему ты раньше молчал?

— Потому что вы бы убили сестру и назвали это справедливостью.

Эти слова ударили сильнее, чем признание Валерии.

Даниэль опустил глаза.

Я увидела, как его пальцы сжались, но он не коснулся оружия.

— Ты прав, — сказал он.

Валерия воспользовалась мгновением и схватила со стола тяжёлую бутылку. Она замахнулась на меня.

Я отступила, прижимая Леона к груди. Бутылка разбилась о край стойки. Осколки разлетелись по полу.

Даниэль перехватил её руку, но не ударил. Он просто разжал пальцы Валерии один за другим.

— Ты хотела деньги, — сказал он. — Хотела, чтобы Лючия умерла, а её ребёнок исчез. Но зачем тебе была нужна Элина?

Валерия смотрела на меня, и в её лице впервые не осталось высокомерия.

— Потому что Лючия оставила ей половину наследства.

Марта вздрогнула.

— Не половину. Всё, что принадлежало лично ей.

— Она переписала бумаги за день до смерти, — продолжила Валерия. — Если Элина появится, я потеряю счета, ресторан, дом и влияние. Я не могла позволить мёртвой девочке вернуться через её сестру.

Я почувствовала не радость, а усталость. Слишком много лет моей жизни оказалось спрятано в чужом шкафу, под чужой подписью и чужим страхом.

— Ты не потеряла меня, — сказала я. — Ты украла меня.

Валерия отвела взгляд.

Даниэль взял папку и положил её передо мной.

— Здесь документы на долю Лючии. Я могу передать их тебе.

— А взамен?

— Ничего.

— Почему?

Он посмотрел на сына.

— Потому что Лючия просила найти тебя, а я опоздал. Потому что я поверил Валерии. Потому что всё это время называл жестокость защитой.

Я не простила его.

Но впервые увидела не страшного хозяина города, а отца, который понял, что не заметил, как его семья превратилась в могилу.

Марта подошла ко мне и коснулась моего плеча.

— Элина, ты можешь уйти.

Леон тихо задышал, и я снова почувствовала его тёплую щёку возле своей.

— Я уйду, — ответила я. — Но не одна.

Даниэль напрягся.

— Ты хочешь забрать Леона?

— Нет. Он твой сын. Но я его тётя. И я не позволю больше решать за него, кто имеет право его любить.

Он кивнул.

Это был первый приказ, который он не отдал.

Валерия стояла у стойки, рядом с осколками бутылки и обугленным письмом. Мужчина из клиники позвонил ещё раз и сообщил, что копия карты будет доставлена утром вместе с нотариусом. Не в суд. Не в газетную редакцию. Просто тем людям, которые больше не собирались прикрывать её.

Ресторан закрыли до рассвета. Армандо сам снял ключи с крючка и положил их передо мной.

— Я знал, что ты похожа на Лючию, — сказал он.

— Почему молчал?

— Потому что Валерия оплачивала лечение моей дочери.

Я долго смотрела на него.

— Вы все называли страх долгом.

Он заплакал, но я не стала его утешать.

Даниэль вывел Валерию через служебный коридор. Она остановилась возле фотографии Лючии.

— Ты всё равно не получишь того, чего хочешь, — сказала она мне.

— А чего я хочу?

— Чтобы всё стало как раньше.

Я посмотрела на женщину на снимке. На её такую же ямочку. На глаза, которые достались нам обеим.

— Нет, — сказала я. — Я хочу, чтобы больше никто не мог назвать ложь семьёй.

Валерия ничего не ответила.

На рассвете Даниэль принёс мне новую копию письма. Он бережно вложил её в прозрачную папку, а рядом положил маленькую серебряную булавку-ласточку, выпавшую с жилета Леона.

— Он не спит без неё, — сказал Даниэль.

— Тогда оставьте её ему.

— А он не отпускает тебя.

Я посмотрела на ребёнка. Леон действительно держал мой палец, но теперь это не казалось чудом или приказом судьбы. Это был маленький человек, потерявший мать и нашедший рядом знакомую песню, знакомый голос и женщину, которая тоже только что узнала, что потеряла сестру.

Я не стала обещать ему заменить Лючию.

Я просто начала петь.

Даниэль сел напротив, положив перед собой документы на семейные счета. Он передал их Томасу, чтобы тот оплатил лечение дочери Армандо, а остальное — женщинам, которым ресторан задолжал зарплату. Потом снял с пальца перстень главы семьи и положил рядом с ключами от кабинета.

— Что вы делаете? — спросила я.

— Закрываю то, что построил страх.

— И что останется?

Он посмотрел на Леона.

— Ресторан. Люди. И память, которую нельзя купить.

Я не знала, получится ли у него стать другим. Не знала, смогу ли когда-нибудь простить его молчание и доверие к Валерии. Но знала одно: моя жизнь больше не была случайностью у церковных ворот.

Она начиналась там, где моя сестра оставила последнюю строчку письма.

Леон открыл глаза, потянулся к моему лицу и коснулся пальцем ямочки на моей щеке.

Потом тихо произнёс первое слово:

— Лю…

Я прижала его к себе и прошептала:

— Нет, маленький. Я Элина. Но я знаю, где она оставила свою песню.