ЧАСТЬ 4 — Мама заперла меня в спальне перед выпускным и сказала правду о моём спутнике — а потом за дверью раздался его голос

ЧАСТЬ 4

Я сбежала по лестнице первой. Ной оказался рядом, хотя ещё минуту назад стоял неподвижно, словно его прибили к полу. Отец перегородил прихожую, но не успел схватить нас.

Звонок повторился.

Три удара.

Не терпеливые. Уверенные.

— Кто там? — спросила я.

Мама спустилась следом и схватила меня за запястье.

— Не открывай.

— Тогда кто пришёл?

Отец молчал.

Ной наклонился к матовому стеклу бокового окна. За ним виднелась тень женщины с тростью.

— Это госпожа Воронова, — сказал он. — Моя мама.

— Она сказала, что приезжайте к ней, — прошептала я.

— Значит, она передумала, — ответил отец.

На крыльце женщина снова постучала. В этот раз один раз.

Я открыла дверь.

Перед нами стояла невысокая седая женщина в зелёном пальто. На её трости висел брелок в виде деревянной лошадки — такой же, как у Ноя в кармане. За двадцать лет краска на нём почти стёрлась.

— Елена, — сказала она. — Ты всё-таки рассказала.

Мама кивнула.

— Мне пришлось.

— Нет. Тебе пришлось бы двадцать лет назад.

Женщина вошла, опираясь на трость. Ной бросился к ней.

— Мам, почему ты сказала, что есть письмо?

Она посмотрела на него, потом на меня.

— Потому что ты должен узнать не только о том, кто тебя родил. Ты должен узнать, почему тебя отдали.

Отец шагнул вперёд.

— Не начинайте.

— Я начала ещё в тот день, когда забрала младенца из больницы, — ответила она. — А ты закончил свою ложь только сегодня.

Мы прошли в столовую. На столе всё ещё стояли бокалы для праздничного лимонада и тарелка с маленькими бутербродами. В центре лежал мой выпускной альбом. Рядом с ним — разбитая рамка, которую я принесла из прихожей.

Госпожа Воронова достала из сумки конверт, запечатанный воском цвета тёмного мёда. Это был не тот запрещённый почтовый конверт, о котором обычно говорят в историях. На нём виднелись пятна от воды, а угол был прожжён.

— Я нашла его среди вещей мужа после его смерти, — сказала она. — Он спрятал письмо за задней стенкой платяного шкафа.

Отец побледнел.

— Твой отец сам попросил меня забрать мальчика, — сказала госпожа Воронова. — Он сказал, что Елена не хочет ребёнка с особенностями. Он показал мне её подпись.

Мама резко встала.

— Я не подписывала отказ!

— Знаю. Поэтому я и пришла.

Она развернула письмо. Бумага была исписана торопливым почерком.

«Елена ничего не знает. Я заставлю её поверить, что мальчик умер. Если она узнает, она заберёт его и разрушит жизнь дочери. Мне нужно, чтобы в семье остался только один ребёнок».

Ной смотрел на лист, не моргая.

— Это написал дедушка?

— Твой дедушка, — сказала госпожа Воронова. — Он считал, что ребёнок с синдромом Дауна станет позором для семьи. Он давил на твоего отца. А твой отец оказался слабее, чем хотел казаться.

Отец ударил ладонью по столу.

— Я был молодым!

— Елене было девятнадцать, — ответила госпожа Воронова. — Но она хотя бы не спрятала правду от собственного ребёнка навсегда.

Мама закрыла глаза.

— Я искала Ноя. Но когда нашла, он уже называл тебя мамой. Я решила, что позднее признание причинит ему ещё больше боли.

— Поэтому ты вошла в его жизнь как соседка, — сказал Ной.

— Да.

— Поэтому каждый год приходила на мой день рождения с пирогом?

— Да.

— Поэтому знала, какой крем я люблю?

Мама кивнула, и её плечи задрожали.

Ной долго смотрел на неё. Потом повернулся ко мне.

— Ты знала, что мы близнецы, когда обещала пойти со мной на выпускной?

— Нет. Я просто хотела, чтобы ты не был один.

— А теперь ты всё ещё хочешь пойти?

Вопрос был простым. От него у меня перехватило горло.

Я подошла к нему и поправила его галстук-бабочку. Левая сторона была чуть выше правой, как всегда.

— Я хочу пойти с тобой ещё сильнее.

— Но теперь я твой брат.

— Ты был им и до того, как мы узнали.

Он задумался.

— Значит, обещание стало семейным?

— Самым семейным из всех.

Ной улыбнулся, но тут же посмотрел на мать.

— Я не знаю, как мне тебя называть.

Мама ответила не сразу.

— Называй так, как сможешь. Я подожду.

Отец отодвинул стул. Его лицо изменилось, когда он понял, что никто больше не ищет у него разрешения.

— Я могу всё объяснить, — сказал он.

— Не сегодня, — ответила я.

— Кристина, я хотел защитить вас.

— Ты защитил только своё удобство.

Он открыл рот, но госпожа Воронова подняла письмо.

— В этом конверте есть ещё копия распоряжения, которое ты подписал. Если ты снова начнёшь говорить, что ничего не помнишь, я отнесу её туда, где хранятся документы о незаконной передаче детей.

Отец сел. Не от стыда. От страха потерять то, что он годами считал своим правом распоряжаться нашей жизнью.

Ной подошёл к нему.

— Ты мой отец?

— Да.

— Тогда почему ты не пришёл ко мне?

Отец посмотрел на деревянную лошадку в его руке.

— Я думал, что так будет лучше.

— Ты часто это говоришь.

Ной положил лошадку на стол рядом с письмом.

— Мне не нужно, чтобы ты решал за меня. Мне нужно, чтобы ты отвечал честно.

Отец не ответил. Но госпожа Воронова уже собирала бумаги. Она сказала, что завтра отвезёт копии в отдел защиты семьи и подаст заявление о пересмотре старых документов. Мама согласилась поехать с ней и впервые рассказать всё без оправданий. Отец остался за столом, один среди тарелок и праздничных салфеток.

Я не знала, станет ли он когда-нибудь настоящим отцом. Ной тоже этого не знал. Но теперь это был его выбор, а не чужая тайна.

У машины Ной вдруг остановился.

— Крисси.

— Что?

— Я купил два билета на медленный танец. Но там написано, что партнёры должны быть парой.

— Мы будем парой.

— Как брат и сестра?

— Как люди, которые двенадцать лет ждали одного вечера.

Он протянул мне корсаж из розмарина. Один стебель отломился и зацепился за мою ладонь.

— Я всё помню, — сказал он.

Я взяла его под руку.

В зале нас встретили вспышки фотоаппаратов, громкая музыка и сотни лиц, которым ничего не было известно о нашей тайне. Ной крепко держал меня, когда мы вышли на танцпол. Он считал шаги вполголоса, чтобы не сбиться.

— Один, два, три…

— Ты забыл поворот.

— Я не забыл. Я оставил его для конца.

И тогда он повернулся, поднял руку с запахом розмарина у самого моего плеча и прошептал:

— Крисси, я всё-таки пришёл с тобой на выпускной.

— Нет, Ной, — ответила я. — Это мы наконец пришли вместе.