ЧАСТЬ 4 — Я пришла на похороны после тяжёлой операции, но слова золовки заставили меня взять микрофон — Натан побледнел

ЧАСТЬ 4

…Я прижала телефон к уху крепче.

— Какие документы?

В часовне все смотрели на меня. Даже Лили перестала плакать и тихо сопела у моего плеча.

— Ваша дочь указана не только получателем траста, — ответила женщина. — Натан пытался оформить распоряжение на случай, если с вами что-нибудь случится. Но в бумагах есть несоответствие. Подпись поставлена датой, когда вы находились в операционной.

У меня похолодели пальцы.

— Кто это подписал?

— Этого мы пока не знаем. Но документ оставил ваш муж.

Натан услышал достаточно.

— Не слушай их, Елена.

— Ты оставил распоряжение на имя нашей дочери, пока я была под наркозом?

— Я пытался защитить её.

— От кого?

Он посмотрел на Мара, на Сэма, на людей из компании отца.

— От тебя. Ты не понимаешь, как устроен бизнес. Ты сейчас не в состоянии принимать решения.

Я засмеялась, но смех вышел хриплым.

— Я девять дней назад родила ребёнка после тридцати одного часа схваток. Сегодня стояла четыре часа с открывшимся кровотечением. И всё это время понимала происходящее лучше, чем ты.

Мара забрала телефон.

— Елена, нужно ехать в родильное отделение. Кровотечение нельзя игнорировать.

— Я поеду после того, как закончу это.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Вы поедете сейчас. Я закончу за вас.

Я посмотрела на золотой гроб.

Внутри лежал Уолтер — человек, который при жизни умел замечать чужую боль даже за закрытой дверью кабинета. Он оставил мне не только документы. Он оставил мне обязанность не дать своим детям превратить его труд в личный сейф.

— Что будет с фондом? — спросила я.

Мара подняла папку.

— По условиям траста, если наследники пытаются скрыть активы, их семейная доля замораживается. Управление переходит к совету работников. Ваше право представлять интересы Лили остаётся в силе.

Ванесса рванулась к ней.

— Вы не можете забрать у нас компанию!

Сэм встал перед Марой.

— Компания никогда не была вашей. Вы только носили её фамилию.

Натан повернулся ко мне.

— Елена, пожалуйста. Дай мне объяснить.

Я устала от этого слова. От объяснений, которыми прикрывали кровь на моей одежде, крик ребёнка и украденные деньги.

— Объясняй людям, которым не заплатили за работу.

Он вздрогнул.

— Я не хотел, чтобы всё так вышло.

— Но ты хотел получить всё.

Мара достала из портфеля ещё один документ — короткий, на одной странице.

— Здесь решение совета работников, принятое сегодня утром. Уолтер оставил им право отстранить любого управляющего, если тот использует средства компании для личных расходов. Золотой гроб, цветы и аренда часовни оплачены с резервного счёта фонда.

Оуэн, седой рабочий, сделал шаг вперёд.

— Значит, этот гроб купили на деньги, предназначенные для лечения наших людей?

— Да, — ответила Мара.

Ванесса резко повернулась к Нatanу.

— Ты сказал, что это деньги от продажи земли!

— Ты сама сказала мне провести платёж!

— Я сказала оплатить только зал!

— Ты сказала, что отец не узнает!

Они закричали друг на друга, и в их голосах уже не осталось ни траура, ни приличий. Только паника.

Я передала Лили сотруднице похоронного дома, которую видела у стены. Женщина осторожно взяла ребёнка, прижав её к груди.

— Я буду рядом, — сказала она.

Моя повязка промокла насквозь. На белом подоле платья расползалось красное пятно.

Мара заметила его первой.

— Елена, сейчас же в машину.

— Мне нужно сказать Оуэну, что будет дальше.

Он подошёл ближе, держа в руках старую рабочую кепку с выцветшим названием компании. Козырёк был заломлен посередине, будто его много лет сжимали в тревоге.

— Мы не хотим, чтобы вы уходили, — сказал он.

— Я никуда не ухожу. Но управлять будете вы.

— Мы не умеем работать с бумагами.

— Зато вы умеете строить дома. Бумаги оставьте Маре.

Он кивнул, и в его глазах появилась влага.

— А фонд помощи?

— Останется. Но первым делом мы оплатим лечение тем, чьи счета они спрятали.

Натан услышал это и подошёл почти вплотную.

— Ты хочешь уничтожить всё, что создавал мой отец?

— Нет. Я хочу вернуть это тем, кто создавал вместе с ним.

Он посмотрел на Лили, которую держала незнакомая женщина.

— Она моя дочь.

— Поэтому её доля будет защищена от тебя.

Натан побледнел.

Мара вызвала машину, а Сэм распахнул передо мной боковую дверь часовни. Но я остановилась у кафедры и взяла со стола латунный ключ, который принёс Сэм.

— Зачем он вам? — спросил он.

— Потому что я хочу увидеть, что они пытались спрятать.

— Сегодня нельзя.

— Сегодня как раз можно. Пока они ещё думают, что успеют всё вынести.

Мы поехали на склад втроём: я, Мара и Сэм. Лили лежала в переноске рядом с моими ногами, укрытая тонким хлопковым одеялом. Каждая кочка отзывалась болью в животе, но я держала ладонь на ремне переноски и считала её дыхание.

На складе пахло цементом, мокрым картоном и железом. Сэм провёл нас к ряду шкафчиков. Номер на бирке совпал с ключом.

Внутри лежали копии платёжных поручений, список сотрудников и маленькая жестяная коробка из-под леденцов. На крышке Уолтер написал карандашом: «Тем, кто останется после шума».

Мара открыла коробку.

В ней находился единственный лист.

Я узнала почерк Уолтера сразу.

«Елена, если ты дошла сюда, значит, они сделали то, чего я боялся. Не отдавай Лили их войну. Отдай ей только возможность выбрать самой. А людям — возможность не бояться завтрашнего дня».

Под запиской лежал ключ от его кабинета и список из семнадцати фамилий рабочих, которым он обещал помочь.

Сэм провёл пальцем по первой строке.

— Мой сын там. Ему нужна операция.

— Я знаю, — сказала я. — Уолтер рассказывал.

Мара посмотрела на меня.

— Вы можете передать управление совету и никогда больше не возвращаться к этому.

Я взглянула на Лили. Её ресницы дрогнули, но она не проснулась.

— Нет. Я буду приходить на каждое заседание, пока они не научатся защищать фонд без меня.

— А Натан?

Я достала из сумки телефон. Запись всё ещё была открыта. На экране застыла последняя фраза Уолтера, которую мы не успели дослушать в часовне.

Я нажала воспроизведение.

— И если Натан однажды попросит вернуть ему семейную долю, не слушай его обещания. Посмотри, что он сделает ради человека, который ничего ему не может дать.

В этот момент зазвонил телефон Мары.

Она ответила, нахмурилась и протянула мне трубку.

— Это Натан.

Я взяла телефон.

— Елена, — сказал он. Голос его звучал глухо. — Ванесса уехала. Она забрала документы и ключи от дома у озера.

— Дом тоже принадлежит фонду?

— Нет. Но там… там отец оставил кое-что для тебя.

Я закрыла глаза.

— Что?

На другом конце послышался тяжёлый вдох.

— Он оставил письмо. И сказал, что ты должна решить, что со мной будет.

Я посмотрела на список семнадцати фамилий, на крошечную переноску, на красное пятно, которое уже высохло на моём платье.

— Нет, Натан. Решать буду не я.

— Тогда кто?

Я передала телефон Маре и достала из коробки ключ от кабинета Уолтера.

— Те, кого ты всё утро заставлял стоять.

Снаружи Сэм уже звал рабочих к грузовому фургону. На нём висела новая табличка, ещё без названия. Я подошла к ней, взяла толстый чёрный маркер и написала первые слова, которые пришли в голову Уолтеру перед смертью.

«Крыша для каждого».

Сэм прочитал надпись и улыбнулся сквозь слёзы.

— Подходит.

Я прижала Лили к себе, и она сонно зашевелилась.

Из далёкой часовни донёсся звон колокола. Похоронная служба продолжалась без нас, а золотой гроб всё ещё блестел перед пустыми рядами.

Но на складе, среди цемента и списков чужих долгов, Уолтерово наследие наконец обрело настоящий голос.

— Мама, — пробормотала Лили, не открывая глаз.

И я ответила ей, глядя на чёрные буквы на фургоне:

— Я здесь, моя девочка. И теперь они будут стоять за нас.