ЧАСТЬ 4 — Я пришла на свадьбу сестры одна, а после падения в фонтан услышала, как мой отец перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

На экране было написано: «Эстер».

Я смотрела на это имя и не могла пошевелиться.

Мою мать звали Эстер. Она умерла пятнадцать лет назад в больнице, после инсульта, и я сама видела свидетельство о смерти. Отец годами повторял, что последние месяцы она никого не узнавала.

Андрей нажал принять вызов и включил громкую связь.

— Андрей? — раздался женский голос.

У меня подогнулись пальцы.

Это был не призрачный шёпот и не плохая связь. Это был голос моей матери — хрипловатый, с мягкой паузой перед каждой фразой. Такой она говорила, когда читала мне сказки и делала вид, что не знает, кто спрятался под одеялом.

— Кто вы? — спросил Андрей.

— Меня зовут Эстер. И я слишком долго позволяла Артуру думать, что он выиграл.

Отец выронил микрофон.

Он не закричал. Не бросился к телефону. Просто опустился на край стула, словно ноги перестали держать его.

— Мама? — прошептала я.

— Джесси, я слышу тебя.

Я прижала ладонь ко рту.

Хлоя смотрела на меня, не понимая, смеяться ей или плакать. Томас отошёл от неё на шаг. Марина закрыла лицо обеими руками.

— Но ты умерла, — сказала я.

На другом конце линии последовала долгая пауза.

— Артур хотел, чтобы ты так думала. После инсульта я не могла говорить и двигаться. Врач сказал, что восстановление почти невозможно. Артур перевёз меня в частный реабилитационный центр под чужой фамилией. Он забрал документы, оформил доверенность и сообщил всем, что я скончалась.

— Зачем? — спросила Хлоя.

— Чтобы получить контроль над моими долями и фондом. А потом заставить Джесси поверить, что она никому не нужна.

Отец поднял голову.

— Эстер, я спасал тебя.

— Ты спасал свои счета.

Её голос дрогнул, но не сломался.

— Я оплачивал лечение.

— За деньги, которые украл у фонда. И держал меня вдали от дочерей, потому что боялся: я расскажу, что ты сделал.

Я закрыла глаза. Передо мной возникли десятки мелочей, которым я не придавала значения: письма матери, которые никогда не приходили; звонки с неизвестных номеров, обрывавшиеся после первого «алло»; отец, запрещавший мне задавать вопросы о последних днях её жизни.

— Почему ты не связалась со мной раньше? — спросила я.

— Пыталась. Каждый раз Артур менял центр и забирал телефон. Марина нашла меня полтора года назад. Андрей помог подготовить документы, но мы ждали момента, когда твой отец сам подпишет последний перевод. Сегодня он это сделал.

Я повернулась к Андрею.

— Ты знал?

Он не отвёл взгляда.

— Знал, что твоя мать жива. Не знал, получится ли вывести её из-под контроля Артура. Я хотел рассказать тебе, но Марина сказала: если ты узнаешь раньше времени, отец поймёт, что его проверяют. Он мог перевезти Эстер ещё дальше.

— Поэтому ты согласился на тайный брак?

— Нет. Я женился на тебе потому, что люблю тебя. А тайна помогла сохранить и тебя, и её.

У меня защипало глаза.

Я хотела обвинить его. Хотела спросить, как он мог смотреть на меня три года и молчать. Но за его плечом стояла Марина, зажатая между страхом и надеждой, а в телефоне звучало дыхание женщины, которую я уже оплакала.

— Где ты? — спросила я.

— В клинике Святого Рафаила. Врач рядом. Марина привезёт тебя, как только закончится разговор.

Отец резко поднялся.

— Ты никуда не поедешь. Это всё моя собственность.

Хлоя повернулась к нему.

— Нет, папа. Это моя подпись ты хотел украсть.

Она сняла с пальца кольцо и положила его на стол рядом с конвертом.

— Я не буду подписывать залог. И не стану прикрывать тебя перед Томасом.

Томас посмотрел на неё.

— Ты знала, что у отца проблемы?

— Я знала, что он просит меня подписать бумаги. Я не знала, что он сделал с Джесси.

— А теперь знаешь.

— Да.

Он забрал кольцо со стола и положил перед ней.

— Тогда решай, кем ты хочешь быть после этой ночи.

Хлоя долго смотрела на украшение. Потом отодвинула его к отцу.

— Оставь себе. Это твой праздник.

Артур схватился за край стола.

— Вы все против меня из-за неё?

Я подошла к нему. Между нами лежала фотография матери, испачканная каплей шампанского.

— Нет. Мы против того, что ты делал.

— Я построил эту семью.

— Ты построил сцену. А на ней всем выдал роли.

Он посмотрел на моё чёрное платье.

— Ты всегда была неблагодарной.

— Возможно. Но сегодня я пришла без пары и всё равно оказалась единственным человеком, которого ты боялся увидеть.

Марина достала второй комплект документов.

— Артур, ваш доступ к счетам фонда уже заблокирован. Совет попечителей соберётся утром. Мы подадим заявление о подделке подписей и незаконном удержании Эстер. Но Джесси может решить, что делать с компанией.

Отец повернулся ко мне.

— Ты не умеешь управлять бизнесом.

— Я три года управляла собственной жизнью, пока ты рассказывал всем, что я не способна найти пару.

— Ты отнимешь всё?

Я посмотрела на Хлою. Она стояла рядом с разбитым бокалом, босая: один каблук сломался, второй она сняла сама.

— Нет. Я отниму только то, что ты украл.

Это было не великодушие. Я не чувствовала его. Но я знала: если заберу всё, Хлоя и люди, работавшие в компании, заплатят за преступления отца.

Я оставила ей долю, которую мать предназначила для обеих дочерей, но поставила условие: ни одного решения без открытых отчётов и независимого совета. Хлоя согласилась сразу.

— Я подпишу, — сказала она. — И дам показания о документах, которые он приносил мне.

Артур дёрнулся.

— Ты моя дочь.

— Поэтому я не позволю тебе сделать из меня вторую Джесси.

В этих словах было больше боли, чем обвинения.

Андрей выключил громкую связь, но я не отпустила его руку.

— Мама ждёт, — сказал он.

Мы вышли не через главный вход, где гости всё ещё стояли под навесом, а через боковой коридор, ведущий к служебной парковке. В воздухе пахло мокрым камнем и розмарином. На ступеньке лежала моя серебряная бирка, оторвавшаяся от платья, и я подняла её.

В машине Марина сидела впереди и держала папку на коленях. Андрей вёл, не включая музыку.

Я набрала номер клиники. Гудки отдавались прямо в груди.

— Джесси? — сказала мать.

— Я еду.

— Я знаю.

— Мама, я не знаю, что сказать.

— Скажи мне, какого цвета твоё платье.

Я посмотрела на чёрную ткань, на тонкую серебряную бирку в ладони.

— Чёрного.

— Значит, ты всё-таки выбрала сама.

Я засмеялась сквозь слёзы. Андрей посмотрел на меня в зеркало, и в его усталых глазах впервые за вечер появилось тепло.

У клиники Марина достала из папки последний лист.

— Это распоряжение о фонде. Твоя мать просит назвать новый реабилитационный центр в её честь. Но только если ты сама этого захочешь.

Я прочитала строки и покачала головой.

— Не в её честь.

— А как?

Я подумала о фонтане, о ледяной воде, о людях, которые хлопали, потому что не знали, что делать с чужим унижением. Потом представила мать, лежащую в палате и ждущую не спасителя, а свою дочь.

— «Второй голос», — сказала я. — Для тех, кого заставили молчать.

Марина кивнула.

Я вошла в палату одна.

Мать была худее, чем на фотографии, но глаза остались прежними. Она протянула руку, и я увидела на её запястье тонкий шрам от старой медицинской трубки.

— Прости, — прошептала она.

— Это ты прости меня. Я так долго верила ему.

— Ты была ребёнком.

— Мне тридцать два.

— Для отца, который каждый день говорит тебе, что ты маленькая, возраст ничего не меняет.

Я села рядом и положила голову ей на плечо. Она пахла мятным кремом и больничным хлопком. Не духами из воспоминаний. Настоящим человеком.

Через стекло двери я увидела Андрея. Он стоял рядом с Мариной, держа в руке папку с медной застёжкой. В коридоре медсестра прикрепляла к стене новый лист с фамилией пациентки: «Эстер Стерлинг».

Мать сжала мои пальцы.

— Он всё ещё думает, что ты пришла одна?

Я посмотрела на серебряную бирку в ладони и улыбнулась.

— Пусть думает. Сегодня он впервые увидел, сколько людей стояло рядом со мной, пока он смотрел только на пустой стул.

За дверью Андрей поднял папку, и медная застёжка блеснула под белым светом клиники.

Мать тихо сказала:

— Джесси, открой её.

Я открыла папку, а рядом с моим именем на первой странице уже стояла подпись Эстер Стерлинг.