ЧАСТЬ 4 — Я спросила, куда мой друг возит овдовевшую мать по четвергам, и его лицо мгновенно стало серьёзным

ЧАСТЬ 4

Это был мой муж Дэниэл.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Нет, — сказала я. — Этого не может быть.

Магнитофон продолжал шипеть на кухонном столе.

— Рэйчел ничего не знает, — говорил Дэниэл на записи. — Она была внутри дома.

— Тогда держи её подальше от документов, — отвечал Виктор. — Через три года всё перейдёт под мой контроль.

Я смотрела на мужа, которого в ту ночь не было рядом со мной, но который теперь стоял в дверях моей памяти — спокойный, заботливый, с чашкой чая после похорон отца.

Мама взяла меня за руку.

— Я не знала, что он тоже замешан, — прошептала она.

В дверь постучали уже не кулаком, а коротко и официально.

— Следственная группа. Откройте.

Патрик пошёл к двери.

Мой телефон зазвонил почти одновременно.

На экране было имя Дэниэла.

Я включила громкую связь.

— Рэйчел, где ты? — спросил он. В голосе звучала раздражённая тревога. — Я звонил тебе всю ночь.

— Ты знал о смерти моего отца?

Молчание длилось две секунды.

Этого хватило.

— Что ты говоришь?

— Ты разговаривал с Виктором в ночь аварии.

— Ты сошла с ума?

— Я слышала запись.

Он резко выдохнул.

— Тебя запугивают. Твоя мать всегда была не в себе после смерти отца.

Мама закрыла глаза, но не отступила.

— Он снова делает это, — сказала она. — Ставит под сомнение каждого, кто ему мешает.

— Рэйчел, немедленно приезжай домой, — сказал Дэниэл. — Мы поговорим спокойно.

— Нет.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Теперь понимаю.

Он бросил трубку.

Через час следователь забрал кассеты, документы и фотографии. Виктора задержали возле его офиса. Дэниэл попытался приехать туда первым, но его адвокат остановил его у входа.

— Не давай показаний без меня, — сказал адвокат.

— Я ничего не сделал.

— Тогда тем более молчи.

Дэниэл посмотрел на него.

— Ты мне не веришь?

— Я верю цифрам. И записям.

В тот же день мы услышали собственные слова со стороны.

Следователь включил запись в маленькой комнате с жёлтыми стенами. Виктор говорил о машине, о перекрытой дороге и о том, что отец не должен добраться до склада. Дэниэл отвечал ему, торопливо и нервно.

— Я просто хотел, чтобы он испугался, — произнёс муж.

Я сидела напротив него.

— Ты слышишь себя?

Он опустил голову.

— Я не думал, что Виктор его убьёт.

— Но ты помог ему.

— Я хотел получить долю в компании.

— И решил, что жизнь моего отца — приемлемая цена?

Дэниэл не ответил.

Адвокат положил ручку на стол.

— Я прекращаю представлять вас.

— Что?

— Вы скрывали от меня главные обстоятельства и продолжаете лгать. Найдите другого защитника.

Дэниэл впервые понял, что остался один.

Когда я вернулась в дом через неделю, его вещи уже были вынесены. В спальне осталась только фотография с нашей свадьбы, прислонённая к стене. На снимке он улыбался, а я смотрела на него так, будто знала всю правду.

На кухне пустовало место, где раньше стояла его чашка. Там остался круг от горячего дна.

Мама продала дом не сразу. Сначала мы сняли комнату в небольшом городе у озера. По утрам я отвозила детей в школу, потом работала в библиотеке, где пахло бумагой и яблочным мылом. Мама снова открыла пианино.

Первый звук вышел хриплым и неровным.

Но она продолжила.

Через три месяца Виктор признался в организации аварии. Дэниэл заключил соглашение со следствием и получил срок за соучастие и сокрытие доказательств. Я не присутствовала на заседании до конца. Мне было достаточно услышать решение и увидеть, как мама впервые спокойно выдохнула.

Она не радовалась их наказанию.

Она просто больше не боялась.

В октябре мой младший сын нарисовал нашу новую квартиру. На рисунке были мы с мамой, пианино и огромное жёлтое солнце над озером.

— А где папа? — спросила я.

Сын пожал плечами.

— Он не поместился. Тут стало лучше без него.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моих слёз.

В ноябре пришло письмо от Дэниэла. Он писал, что всё понял, что Виктор его использовал, что мы могли бы начать сначала.

Я прочитала письмо один раз.

Потом ответила:

«Я не хочу возвращаться к жизни, в которой мне приходилось закрывать глаза. Береги себя. Но больше не приходи ко мне».

Мама спросила, тяжело ли было это написать.

— Тяжелее было бы снова солгать себе.

Она кивнула и положила на пианино ту самую медную заколку в форме листа. Патрик подарил её мне, когда мы уезжали из старого дома.

— Твой отец хотел, чтобы она вернулась к тебе, — сказал он.

Я приколола заколку к своему пальто.

В тот четверг мы впервые не стали никуда прятаться. Мама надела бордовое платье, открыла дверь и пригласила нас во двор. Патрик принёс старый проигрыватель, дети бегали между яблонями, а я включила музыку.

Мама протянула мне руку.

— Потанцуем?

— Конечно.

Мы двигались неловко, смеясь и наступая друг другу на ноги. Но это был первый танец за много лет, о котором не нужно было лгать.

На краю её пальто блеснул медный лист.

И впервые четверг больше ничего от нас не скрывал.

Я отпустила её руку.

Она не исчезла.