ЧАСТЬ 4

— …если вы хотите спасти девочку, нельзя терять ни минуты.

Я не спросил, откуда она знает мой номер.

— Что с Эви?

— Приезжайте в клинику. И возьмите мать ребёнка.

Связь оборвалась.

Мейбл уже поднимала пальто с крючка. На рукаве висела белая нитка, зацепившаяся за гвоздь.

— Я еду с тобой.

— Конечно.

Виктор двинулся к двери.

— Я тоже.

Я встал между ним и Эви.

— Нет.

Он посмотрел на меня с усталой злостью.

— Ты думаешь, всё закончилось? В клинике хранятся документы, которые могут погубить всех Вэнсов.

— Именно поэтому ты поедешь с нами.

— Ты не имеешь права меня удерживать.

Рут подняла с пола его нож и завернула его в тряпку.

— А я имею право рассказать, что ты сделал с Джо.

Виктор взглянул на окровавленное полотенце и понял, что дорога для него стала уже, чем коридор старого хранилища.

Мы поехали двумя машинами. Мейбл сидела рядом со мной, Эви устроилась сзади и держала на коленях тряпичного кролика. Она почти не разговаривала.

За окном мелькали пастбища, ржавые водонапорные башни и вывески, выцветшие от техасского солнца.

— Ты правда знал о моём существовании? — спросила Эви.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Нет. Но должен был знать.

— Мама говорила, ты далеко.

— Я был далеко не только по дороге.

Мейбл отвернулась к стеклу.

Я не стал просить у неё прощения. В тот день это слово казалось слишком маленьким.

Клиника находилась в старом кирпичном здании возле железнодорожной станции. Было без четверти десять вечера. В коридоре пахло антисептиком и апельсиновым мылом.

Нас встретила доктор Линда Прайс — невысокая женщина в зелёной медицинской форме. В руке она держала коричневую картонную папку, стянутую широкой резинкой.

— Эви нужно обследовать сегодня, — сказала она.

— Почему? — Мейбл побледнела.

— В старой карте есть отметка о шуме в сердце. Её внесли через неделю после рождения. Потом страницу заменили.

— Кто заменил? — спросил я.

Доктор посмотрела на Виктора.

— По распоряжению Элеоноры Вэнс.

Мейбл схватилась за край стойки.

— Вы знали?

— Я была интерном. Мне приказали переписать карту. Тогда я испугалась потерять место. Сегодня нашла исходный лист среди архивов после того, как услышала о споре за землю.

Эви сидела на кушетке и болтала ногами. Металлическая пряжка на её сандалии тихо постукивала о ножку стула.

Я присел рядом.

— Тебе когда-нибудь было больно в груди?

— Когда быстро бегаю, иногда не хватает воздуха.

Мейбл закрыла глаза.

Обследование заняло сорок минут. Я стоял в коридоре возле автомата с водой, а Виктор сидел напротив, сжав колени ладонями.

— Рэндольф хотел продать землю, чтобы оплатить операцию, — сказал он.

Я повернулся.

— Что?

— Он знал о сердце девочки. Мейбл сказала ему после рождения. Он предложил деньги, но она отказалась от условий. Тогда он решил продать участок честно, вернуть ей всё и признать Эви.

— А ты украл средства.

— Мне нужны были деньги, чтобы закрыть свои долги.

— И ты обвинил Мейбл.

— Я думал, что успею вернуть их до продажи.

— А потом Рэндольф умер.

Виктор провёл ладонью по лицу.

— После его смерти я понял, что если правда выйдет наружу, Вэнсы потеряют компанию. Я продолжил ложь. Сначала ради денег. Потом ради того, чтобы никто не узнал, каким я стал.

Это не было оправданием. Но впервые я увидел в нём не страшного хозяина города, а человека, который годами заколачивал себя в собственную яму.

Дверь кабинета открылась.

Доктор Прайс сняла перчатки.

— У Эви врождённый порок сердца. Он поддаётся лечению, но нужна операция. Нельзя откладывать.

Мейбл зажала рот рукой.

— Сколько?

— Сто двадцать тысяч. Возможно, больше.

Я достал телефон.

— Я оплачу.

Мейбл резко повернулась ко мне.

— Не покупай себе дочь.

— Я не покупаю. Я участвую в её жизни.

— Ты даже не знаешь, что ей нравится на завтрак.

— Тогда научусь.

Эви свесила ноги с кушетки.

— Я люблю тёплые булочки. Но чтобы внутри было варенье, а не сыр.

Я кивнул.

— Запомнил.

На следующий день мы приехали в окружной архив. Утро было пасмурным, в коридорах пахло бумагой и полиролью. Архивистка достала журнал нотариуса. Дата на договоре действительно была подделана. Подлинный журнал показывал: Мейбл никогда не подписывала отказ от участка.

Затем мы встретились с представителем банка. Деньги, перечисленные якобы Мейбл, ушли на счёт фирмы Виктора. Рут принесла оригинал расписки Рэндольфа. Доказательств оказалось достаточно, чтобы заморозить сделку и потребовать возврата средств.

Я не стал превращать это в семейную войну ради удовольствия.

Я созвал собрание владельцев компании в тот же день.

В большом зале пахло воском и старой древесиной. На стене висел портрет моего деда, смотревшего на всех тяжёлым масляным взглядом.

Виктор стоял у стола. Его часы больше не блестели: стекло треснуло после падения в хранилище.

— Дамиан, ты хочешь лишить меня всего.

— Нет. Ты сам заложил всё, что у тебя было, под одну ложь.

— Я верну деньги.

— Ты вернёшь их Мейбл. Из своей доли. Компания не будет оплачивать твои решения.

— А если я откажусь?

Рут подняла папку.

— Тогда документы уйдут туда, где ими займутся официально.

Виктор посмотрел на неё, потом на меня.

— Ты всё равно не станешь счастливее. Мейбл не простит тебя за двадцать шесть лет.

— Я знаю.

— Эви не назовёт тебя отцом.

Из дверей раздался детский голос:

— Я уже назвала.

Эви стояла рядом с Мейбл и держала ту самую медную заколку. Мейбл пыталась остановить её, но девочка выпрямилась.

— Я не знаю, хороший ли он папа, — сказала она Виктору. — Но он запомнил про варенье.

У меня сжалось горло.

Виктор отвернулся к портрету деда.

— Землю отдам, — сказал он. — Всю. И свою долю тоже.

— Не мне, — ответил я. — Мейбл.

Он резко взглянул на меня.

— Ты отдашь ей участок и деньги на лечение Эви. Остаток пойдёт в фонд клиники. Так решил Рэндольф в последнем письме, которое мы нашли.

Мейбл повернулась ко мне.

— Ты не говорил о письме.

— Я не был уверен, что имею право решать.

— А теперь решил за меня?

Я достал из папки письмо дяди. В нём Рэндольф признавался, что виноват в молчании, но просил сохранить за Мейбл дом и землю. Последняя строка была адресована мне: «Если когда-нибудь узнаешь, не дари ей спасение. Верни ей то, что у неё отняли».

Мейбл прочитала письмо, медленно сложила его и сказала:

— Я приму землю. Не как подарок.

— Как возвращённое право.

— Да.

Через неделю Эви прооперировали. Я сидел у стены в больничном коридоре и считал удары настенных часов. Мейбл держала в руках медную заколку и не выпускала её даже во сне.

Когда доктор вышла, она сказала, что операция прошла успешно.

Мейбл прислонилась лбом к моему плечу. Мы не обнялись сразу. Между нами стояли двадцать шесть лет, три письма, одна украденная жизнь и девочка за дверью палаты.

Потом Мейбл тихо сказала:

— Не обещай мне, что всё исправишь.

— Не буду.

— Обещай только, что придёшь завтра.

— Приду.

— И послезавтра.

— Приду.

Она подняла глаза.

— Даже если Эви будет злиться?

— Особенно тогда.

Виктор выполнил соглашение. Он продал свой дом, вернул деньги и оставил управление компанией. Рут получила работу управляющей фонда, а Джо — новую мастерскую, потому что старая крыша больше не выдерживала дождей.

Мейбл восстановила бухгалтерскую лицензию, но не вернулась к Вэнсам. Она открыла маленькую контору возле клиники и взяла Рут помощницей.

Я не переехал к ней сразу. Мы учились говорить без старых обвинений и слушать без страха. Иногда этого хватало на целый день.

Вечером перед выпиской Эви принесла мне рисунок. На нём были три фигуры: она, Мейбл и я. У меня получилась слишком большая голова и зелёные глаза.

— Это ты, — объяснила Эви.

— Я понял.

— А это мама. А это я. Мы идём домой.

— В какой дом?

Она задумалась, потом показала на рисунке маленький домик с крышей, закрашенной жёлтым.

— В тот, где матрас больше не падает.

Мейбл рассмеялась. У неё дрогнули плечи, и смех быстро превратился в слёзы.

Я посмотрел на рисунок, потом на неё.

— Можно я помогу поднять крышу?