ЧАСТЬ 4 — Муж вернулся через девяносто три дня и положил на мой стол папку — но, увидев её, побледнел

ЧАСТЬ 4

— С Кирой что? — спросила я.

Тамара Викторовна не ответила сразу. Она придерживала лист двумя пальцами, словно боялась, что бумага оставит на коже ожог.

— Прочитайте до конца.

Кира всё ещё была на громкой связи. Я слышала, как она быстро идёт по улице: дыхание сбивалось, под ногами хрустел песок.

Я прочитала.

В приложении к соглашению стояло, что Глеб передаёт Савельеву право требовать деньги с его дочери, если сделка с квартирой сорвётся. Не квартиру Киры. Не её подпись. Её долг, которого не существовало.

Но рядом с этой строкой была приложена копия её паспорта.

— Откуда у него это? — прошептала Кира.

Глеб уже стоял в подъезде. Он услышал вопрос и вернулся на площадку.

— Я брал копию, когда помогал ей с оформлением документов, — сказал он.

— Ты использовал мой паспорт? — спросила Кира.

— Я не собирался взыскивать с тебя деньги.

— Тогда зачем вписал меня?

Он смотрел на дочь, но не на меня. На лице у него проступили красные пятна, а рука всё ещё держалась за воротник, где остались следы пальцев Савельева.

— Савельев требовал гарантию. Я хотел выиграть время.

— Моей жизнью? — Кира говорила тихо. — Ты даже не позвонил мне после ноября.

— Я думал, тебе будет легче без меня.

— Тебе было легче без нас.

Эта фраза ударила точнее, чем крик.

Глеб вошёл на кухню и сел. Кремовая чашка стояла перед ним, но я не налила ему чая. Он смотрел на отколотый край, будто в нём можно было найти ответ.

— Ты хочешь знать, почему я ушёл? — спросил он.

— Я знаю про Олю.

— Не всё.

Он провёл пальцем по столу, собирая невидимую каплю.

— Оля вложила деньги в мастерскую своего брата. Я подписал поручительство. Брат исчез, мастерская закрылась, а долг остался на мне. Оля сказала, что если я не помогу, она уйдёт. Я испугался.

— И решил, что можешь продать моё наследство.

— Я думал, что верну всё за два месяца.

— Ты думал, что я подожду, пока ты снова станешь порядочным.

Он поднял на меня глаза.

— Я не хотел терять вас.

— Ты уже потерял нас, когда решил, что страх даёт тебе право распоряжаться чужими документами.

Кира вошла через несколько минут. На ней была короткая зелёная куртка, на рукаве — белая шерсть от собаки из клиники. Она сняла перчатки и положила их рядом с папкой.

— Я видела Савельева у подъезда, — сказала она. — Он звонил кому-то и говорил, что отец всё испортил.

Глеб вскочил.

— Он угрожал тебе?

— Не меняй тему.

— Я должен защитить тебя.

Кира усмехнулась без радости.

— Ты вписал меня в бумагу, которой я не видела, а теперь хочешь защитить?

Он подошёл к ней, но остановился за шаг.

— Я всё исправлю.

— Как?

Глеб достал из кармана связку ключей. На ней болтался маленький фонарик из Калуги. Яркая когда-то лампочка давно не работала, но теперь на корпусе появилась свежая царапина.

— Я продам машину, верну Савельеву часть. Остальное оформлю на себя. Квартиру не трону.

— Машины не хватит, — сказала я.

— Хватит, если он согласится.

— А если нет?

Глеб посмотрел на Киру.

— Тогда я подпишу признание долга сам и откажусь от всего, что у меня есть.

Я ожидала от него очередного расчёта. Но он достал из папки ещё один лист — заявление об отказе от требования на квартиру и обязательство удалить копии документов Киры из всех материалов сделки. Подпись уже стояла.

— Я подписал утром, — сказал он. — Но Савельев сказал, что без твоего согласия бумага ничего не стоит.

Тамара Викторовна взяла лист, прочитала и кивнула.

— Сам отказ от требований действителен как письменное заявление. А вот поддельная доверенность должна быть отозвана немедленно.

— Значит, квартиру можно спасти? — спросила Кира.

— Квартиру уже нельзя было отнять без личного участия Ларисы Сергеевны. Но попытку нужно зафиксировать и аннулировать все документы.

Я почувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи. Не облегчение. Скорее усталость, накопленная за девяносто три дня.

— В среду я действительно иду к нотариусу, — сказала я.

Глеб поднял голову.

— Ты всё-таки подаришь квартиру Кире?

— Да.

Он сжал ключи. Брелок-фонарик стукнул о кольцо.

— Ты могла сказать мне.

— Я не обязана сообщать человеку, который ушёл из семьи, что я делаю со своим наследством.

— Я твой муж.

— Был.

Кира взяла меня за руку. Её пальцы были холодными после улицы, но держала она крепко.

— Мам, я не хочу квартиру, если из-за неё ты останешься одна.

— Я не останусь одна. Я останусь с собой. Это не одно и то же.

Глеб отвернулся. В его лице было что-то настоящее, но позднее. Оля не позвонила ему в тот вечер. Утром она прислала через Кирину знакомую из клиники заявление: она выходила из их общего дела и не собиралась отвечать по чужим долгам. Мастерская досталась банку за долги, а обещание, ради которого Глеб разрушил семью, оказалось пустым ещё до того, как он пришёл ко мне.

Савельев больше не появился. После письменного отказа и заявления нотариуса ему пришлось требовать деньги с того, кто действительно их занимал. Глеб продал машину, выплатил часть долга и устроился прорабом на небольшое предприятие. Не ради красивого жеста. Просто других вариантов у него не осталось.

Через неделю он пришёл к подъезду, но не поднялся. Позвонил мне с улицы.

— Мне передать тебе ключи? — спросил он.

Я посмотрела на жестяную коробку с медведями. Внутри лежали старые мамины рецепты и теперь уже мои документы. Ключи Глеба я достала сама.

— Оставь у консьержки.

— Лара…

— Лариса.

Он замолчал, потом сказал:

— Я правда думал, что квартира спасёт нас.

— Квартира никогда не была нашей общей проблемой.

— А что было?

Я ответила не сразу.

— Ты перестал видеть во мне человека и начал видеть запасной выход.

На другом конце повисло дыхание.

— Я понял.

— Хорошо.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет. Но я больше не путаю жалость с любовью.

В среду мы с Кирой пришли к Елене Борисовне. На столе лежал договор дарения, а рядом — синяя папка с отметками о приостановке чужой попытки сделки. Кира перечитала каждую страницу, как я когда-то читала накладные.

— Здесь всё правильно? — спросила она.

— Проверяй ещё раз, — сказала я.

Она подняла левую бровь чуть выше правой. Точно как я.

Когда мы вышли, Кира не стала говорить о квартире. Она достала из кармана пачку чёрного чая с бергамотом — ту самую, которую я купила в пятницу.

— Дома заварим? — спросила она.

— Можно.

— В две чашки?

Я улыбнулась.

— В две. Только кремовую выбросим.

Вечером я открыла жестяную коробку, чтобы убрать туда нотариальную копию. Ключи Глеба лежали сверху. Я подержала их на ладони, и маленький фонарик снова блеснул своей мёртвой стеклянной точкой.

Кира стояла у стола и ждала.

Я не выбросила ключи. Отдала их ей.

— Оставь себе, — сказала я. — От квартиры они уже не подходят.

Она повесила связку на крючок возле двери, рядом с поводком своей собаки, и спросила:

— Мам, а зачем нам тогда этот фонарик?

Я посмотрела на погасший брелок и ответила:

— Чтобы помнить, какие вещи больше не открывают прежних дверей.