ЧАСТЬ 4

Павел не успел договорить. Телефон в его руке снова зазвонил, и на этот раз он включил громкую связь.

— Дядя, я вижу адрес, — раздался мальчишеский голос. — Ты сказал, что мы только заберём слона. Почему ты не сказал, что Дюк жив?

Павел закрыл глаза.

Я посмотрела на собаку. Дюк стоял возле стула, поджав хвост, но не прятался. Слон лежал у его лап. На красном шарфе блестела мокрая застёжка.

— Матвей, — сказал Павел, — я всё объясню.

— Ты уже объяснял. Ты сказал, что он сбежал.

В голосе мальчика не было злости. Только такая усталость, какая бывает у взрослых, которым слишком долго обещали одно и то же.

— Дай мне поговорить с ним, — попросил я.

Павел протянул телефон. Его пальцы были ледяными.

— Привет, Матвей. Меня зовут Ирина. Дюк сейчас рядом.

На линии стало тихо.

— Он держит слона?

— Да.

— Он меня помнит?

Я посмотрела на игрушку. У Дюка дрожал край уха, а нос был прижат к красной ткани.

— Я думаю, что помнит. Но он боится. Ему нужно время.

— Я тоже боюсь.

Эти четыре слова ударили сильнее любого обвинения.

Через сорок минут у калитки остановился автобус. Матвей вышел первым. Он был худеньким, в слишком большой синей куртке, с рюкзаком, который тянул его назад. За ним появилась женщина с тростью. Она держалась за металлическую ручку автобуса и тяжело дышала.

Павел рванулся к ней.

— Лида…

Женщина отстранила его руку.

— Ты сказал, что Дюк погиб.

Павел опустил голову.

Вот чего он хотел на самом деле: не украсть собаку и не получить игрушку. Он хотел сохранить ложь, в которой мог продолжать считать себя спасителем. Если бы Лида узнала, что Дюк жив, пришлось бы признать: он отнял у её сына единственное обещание, которое тот ещё ждал.

Лида увидела Дюка и расплакалась. Пёс отступил к дивану. Матвей остановился у порога, не решаясь войти.

— Можно я сяду на пол? — спросил он.

— Можно, — ответила я.

Он снял рюкзак, сел на ковёр и положил ладони на колени. Дюк не двигался. Между ними лежал слон.

— Я не буду забирать его, — сказал Матвей. — Я просто хотел сказать, что вернулся.

Дюк поднял голову.

Мальчик достал из кармана маленькую деревянную пуговицу в форме луны. К ней была привязана короткая верёвка.

— Я сделал ему поводок для игрушки, — объяснил он. — Когда был маленький. Он всё время таскал слона по лестнице, а я боялся, что он потеряется.

Дюк медленно пополз вперёд. Неуверенно. С остановками.

Павел хотел что-то сказать, но Лида резко повернулась к нему.

— Не вмешивайся.

Он замер.

Матвей протянул руку, не касаясь собаки.

— Дюк, это я. У меня всё ещё есть твой красный шарф.

Дюк подошёл на расстояние вытянутой руки и понюхал пуговицу. Потом лёг, положив подбородок на слона.

Матвей заплакал беззвучно.

Я села рядом с ним.

— Ты можешь приходить, если захочешь. Но решение о том, где Дюк будет жить, примем не сегодня.

Лида кивнула.

— Он должен остаться у вас, — сказала она. — Я вижу, как он на вас смотрит. Но Матвей должен знать, что не потерял его окончательно.

Павел поднял глаза.

— Я могу платить за лечение Лиды. Могу устроить Матвея в школу здесь. Я всё исправлю.

Матвей повернулся к нему.

— Не говори, что исправишь. Принеси документы.

Павел побледнел.

На следующий день он действительно принёс не деньги и не новые обещания. Он принёс папку с документами Лиды, медицинские бумаги и заявление, в котором признавал: Дюк не сбегал, а он сам отвёз его в приют. Аня настояла, чтобы всё было оформлено честно. Лида подписала согласие на то, чтобы Дюк жил у меня, а Матвей мог навещать его.

Но главным оказалось не это.

В папке нашлась ещё одна бумага — письмо от прежнего смотрителя приюта. Он написал его для того, кто однажды станет хозяином Дюка: «Не пытайтесь отнять у него прошлое. Пусть прошлое само перестанет болеть».

Я поняла, почему Дюк так держался за слона. Он держал не игрушку. Он держал обещание мальчика, который сказал, что вернётся.

Первые визиты Матвея проходили на полу. Он не тянулся к Дюку и не звал его. Просто сидел рядом и читал вслух. Иногда одну страницу. Иногда всего несколько строк.

Лида приходила вместе с ним. Она приносила лекарства в маленьком пластиковом контейнере и каждый раз спрашивала разрешения погладить Дюка. Однажды собака сама положила голову ей на колени.

Павел стоял у калитки и не входил, пока я не позвала. Он не просил прощения красивыми словами. Он чинил то, что мог: оплатил лечение Лиды, нашёл Матвею школу и каждую неделю привозил бумаги, которые раньше прятал.

Однажды Матвей заметил, что бок слона окончательно разошёлся.

— Можно я зашью? — спросил он.

Я принесла иголку, крепкую нить и кусочек ткани. Матвей долго выбирал, а потом достал из кармана старую красную ленту.

— Это от шарфа, — сказал он. — Пусть у него будет видно, что он наш.

Мы чинили игрушку на ковре. Дюк лежал рядом и следил за каждым движением. Когда Матвей закончил, он поднёс слона собаке.

Дюк понюхал новый шов, затем положил игрушку между собой и мальчиком.

Не отдал.

Но и не спрятал.

Матвей улыбнулся сквозь слёзы.

— Значит, можно делиться?

Я ответила:

— Похоже, он сам решил.

С того дня Дюк начал оставлять слона в разных местах. Возле миски. На ковре у кресла. Рядом с рюкзаком Матвея. Иногда игрушка оставалась в коридоре, а Дюк уходил в другую комнату и спокойно спал.

Он всё ещё проверял, где она, просыпаясь ночью. Но теперь возвращался не в панике, а просто касался её носом и снова укладывался.

В тот вечер Матвей собирался домой. Он завязал на шее красный шарф, а Дюк принёс ему слона и положил прямо на кроссовки.

Матвей замер.

— Ты хочешь, чтобы я взял его?

Дюк сел рядом.

Мальчик посмотрел на меня.

— Я верну завтра.

— Он знает, — сказала я.

Матвей прижал игрушку к груди. Дюк не зарычал и не бросился следом. Только проводил его до крыльца, а потом вернулся к миске.

За воротами Матвей обернулся.

— Дюк! Я точно вернусь!

Собака подняла голову.